Прощай, Анна К. - Лера Манович

Я вспомнила то, что не хотела вспоминать. Как однажды, спасаясь от дождя, забежала к нему после университета. Он напоил меня, продрогшую, чаем. Я никак не могла согреться, и он налил деревенской наливки. Себе и мне. Потом спросил:

– Хочешь, рисовать тебя научу? Это легко.

Он вложил кисточку мне в руку, потом охватил ее своей большой ладонью и стал водить прямо по написанной, свежей картине.

– Испортится же! – испугалась я.

– Лучше станет.

Он развернулся, посмотрел своими синими глазами, золотая борода защекотала мне щеку.

Голый Перевалов был гипсово бел и так грубо слеплен, что наводил скорее на мысли о силе тяжести и трения, чем о любви. На меня напало оцепенение. Перевалов, который, похоже, всю жизнь имел дело с более расторопными девицами, тоже растерялся. Мы неловко повозились минут пятнадцать, как двое прыщавых восьмиклассников.

– Тебе надо развивать эрогенные зоны, – сурово констатировал Перевалов и принялся искать свои трусы на полу среди тряпок, перемазанных краской.

– Такие черные с ромбиками, – бубнил он. – Помоги!

По классике сюжета в дверь должна была позвонить моя мама или его жена. Но никто не приходил. И Перевалов, натянув трусы и усевшись напротив, вдруг стал твердить, что теперь обязан на мне жениться. Что я очень молода и толку от меня как от женщины пока никакого, но это ничего. Он пойдет к моим родителям завтра же, просить моей руки. Я представляла, как Перевалов в трусах с ромбиками идет просить руки к моим родителям, которые старше его всего на пять лет. Я представляла их вопросы и как позорно вскроется сегодняшнее происшествие.

– Не надо ничего просить! – сказала я.

– Почему?

– Ну не было же ничего, чего просить?

– Руки.

– Зачем? Вы женаты.

– Разведусь.

– Зачем?

– Чтобы сберечь твою честь.

– Вы ее и так сберегли.

Перевалов грустно задумался.

– То есть ты не хочешь, чтоб я просил твоей руки?

– Нет.

Уже потом у Перевалова появилась женщина со связями. Мы держались легко и остались друзьями.

– Я куплю ее за восемь, – сказала я.

Лариса посветлела лицом.

– Говорю же – пять, – нахмурился Перевалов.

– Не переживай, у меня есть деньги, – сказала я.

Глаза Перевалова стали тяжелыми.

– Хлеб закончился, – сказала мне мама, накрывая на стол. – Съездишь? Как без хлеба есть.

Я встала, взяла со стола ключи. У машины меня догнал Перевалов:

– Коньяка возьмешь? Армянского.

– Возьму.

Он попытался сунуть мне деньги.

– Не надо, это будет в счет картины.

– Спасибо, ты – прелесть!

– Не за что, Перевалов-джан.

Перевалов приблизил лицо и впился мне в глаза своими холодными глазами:

– Хорошие цветы, да? Вряд ли что-то лучше напишу.

– Напишешь, конечно. Если что – я тебе эту верну, – отшутилась я.

– Если что, – повторил Перевалов.

Потом засмеялся, потрепал меня по плечу. Медвежьей походкой пошел к столу. Я вспомнила, как десять лет назад его двоюродный брат, веселый деревенский парняга, взял и разрядил дробовик себе в голову. Перевалов сам белил после похорон потолок.

Желтые августовские поля мелькали по сторонам. Картинки из прошлого всплывали в памяти. Улыбчивая Любка дарит нам деревенский мед. Любка на выставке в безвкусном платье, открывающем полные кривоватые ноги, и насмешливый взгляд моей мамы, красивой, как из журнала. Перевалов в кресле-качалке, нога на ногу, вполне счастливый, если бы ему не взялись объяснять, что такой как он не может быть счастливым с такой как Любка. Мама с телефонной трубкой возле уха, прикрывающая дверь на кухню. Мама сегодняшняя, седая и полная, подливающая чай жене Перевалова.

Задумавшись, я пропустила поворот к ближайшему магазину. Доехала до следующего, но и там мне не захотелось сворачивать с дороги. Она бежала к горизонту, к нарождающемуся месяцу.

Теплые сумерки ложились на поля, и цикады, как невидимый божий хор, скребли шероховатостями, стачивая самих себя. Цикады пели.

Часть 3

Зачем людей напрягать?

Немец

Вот уже полчаса мама стоит перед зеркалом, примеривая шапки, шляпы и береты и потом с ненавистью срывая их с головы. Я терпеливо жду. На улице почти лето.

– Может, купишь себе платье? – предлагаю я. – У тебя только одно. И то с надписью «FUCK». А шапок у нас и так полно.

– У меня нет сил мерить платье, – отвечает мама.

– Тогда пойдем домой.

– Мне надо что-то себе купить, – говорит мама, надевая вдовью шапочку с черной вуалью.

– Купи шарф, – говорю я. – Шарфов у нас меньше, чем шапок. И его тоже легко мерить.

– Отличная идея! – кивает мама и начинает перебирать шарфы.

На улице плюс двадцать. Мы выходим из магазина с ядовито-зеленым шерстяным шарфом.

* * *

Если б мы знали, что в Дрезден поедут даже те, кто немца не возьмет, мы бы тоже брать не стали. Условия у нас так себе. Вечный бардак. Отца нет – они с мамой развелись. Мама иногда пьет. И тогда ее тоже нет. К тому же к нам временно переехала Иоановна. Моя прабабушка по папиной линии. Договорились, что первое время отец поживет в ее квартире. Но «первое время» затянулось. Иоановна давно пребывает где-то в своих мирах, и ее в принципе нет.

– Ума нет, – сказала бабушка. – Сами живете черт-те как, а еще человека из Европы к себе селите.

– У Женьки в классе есть девочка, которая живет в однокомнатной квартире с мамой, папой, братом-младенцем и двумя собаками, – сказала мама. – И они тоже берут немца. Он у них за шкафом жить будет. Сидит в своей деревне под Дрезденом, ест кнедлики и не знает.

– Вы хоть уберите к приезду, – грустно вздохнула бабушка. – Неудобно. Человек, небось, к чистоте привык.

– Уберем.

– Я двадцать лет это слышу. А как ни приду – полный бедлам. Вот и дочь к хозяйству не приучила.

– Моя дочь – художник, – гордо сказала мама. – А приучить к хозяйству невозможно. Домохозяйкой нужно родиться, как и представительницей любой другой профессии.

– Учи-учи, – сердито махнула рукой бабушка. – Тебе ее муж потом бандеролью вышлет.

– Ты и мне говорила то же самое! – сказала мама. – Сейчас другие времена.

– Неряхи и лодыри во все времена были.

– Понеслась блоха по кочкам, – сказала мама и закурила.

Удивительно, что именно мама упорнее всех настаивала, чтобы взять немца. Мама, которая терпеть не может готовить и убирать и поэтому гостей тоже не любит.

– Его надо будет кормить завтраками и ужинами, – предупреждала я.

– Прокормим, – отвечала мама.

– И дома убирать.

– Ладно.

– И ты не говоришь ни на каких языках.

– Между прочим, я