Прощай, Анна К. - Лера Манович

Полина слышит, как загудел фен. Как заметались по комнате мамины жирафьи ноги. Задвигались ящики комода. Ей вдруг делается обидно. Она не хочет идти в комнату, а садится на стул и смотрит в окно.

– Полина, иди, я тебе мультики поставлю! – кричит мама из комнаты другим, веселым голосом.

Полина не отвечает. Голубь смотрит на нее с подоконника с той стороны окна. Полина смотрит на голубя. Голубь злой.

В дверях появляется мама в зеленом платье. Ее цвет. Так сказал папа. Мама подходит к Полине и обнимает ее.

– Маленький мой, не дуйся. Я тебе мультики поставила. А скоро и папа придет.

– А почему теть Наташа никогда к нам не приходит? – говорит Полина.

– Ей ехать далеко, – говорит мама.

– Пусть ее папа привезет.

– Он ее не очень любит, ты же знаешь.

– А ты очень, да? – говорит Полина и смотрит на маму.

– Я тебя сегодня не узнаю, – говорит мама. – Пойдем, я тебе «Трям! Здравствуйте!» поставила. Помнишь, как ты маленькая совсем просила мультик «Про страсти», а мы с папой не могли понять?

Она смеется. И ведет Полину за ручку в комнату. Пока ежик идет к медвежонку, мама одевается в прихожей и щелкает замком. Полина любит стоять в коридоре и смотреть, как она уходит. Но маму это почему-то раздражает.

Полина слышит, что лифт уехал, и подбегает к окну. Она видит, как мама в коричневой шубе, похожая на медвежонка, быстро бежит к машине по снегу. Она открывает дверцу, аккуратно стучит ногами друг о друга, отряхивая снег с сапог, захлопывает дверцу и уезжает.

Полина садится смотреть мультик. Там медвежонок наглотался снежинок и заболел. И ежик за ним ухаживает. Долго-долго, целую длинную зиму. И Полине кажется, что и она будет сидеть и ждать папу долго-долго. И ей становится страшно и зло. И хочется, чтоб медвежонок умер. Хотя бы один раз. Но медвежонок опять поправляется.

Она идет на кухню и запускает всю пятерню в сахарницу. Потом берет со стола свой рисунок и красным карандашом рисует струи крови на шее жирафа. Потому что на него напал волк. И на собачку тети Наташи, которой не видно, тоже напал волк. И она зарисовывает собачку красным, отчего ее становится видно. Подумав, Полина зарисовывает и волка красным, как будто и на него тоже кто-то напал. Кончик карандаша стал широким, а линии сделались жирными. Чтобы было еще страшнее, Полина слюнявит карандаш. Теперь получается настоящая кровь. Как в поликлинике, когда брали из пальца.

– Как же вы мне надоели, госди. Как же вы мне надоели, – бормочет Полина, шевеля красными от карандашного графита губами, и мажет, мажет всех красной карандашной кровью.

Ключ в замке поворачивается. Папа пришел.

Музыка

Перевалов пьет пиво из баклажки и каждые полчаса, виновато улыбаясь, удаляется в покосившийся дачный сортир. Это раздражает маму. И Ларису, новую жену Перевалова. Впрочем, не такая она и новая. Просто мы с Переваловым не виделись больше десяти лет.

– Жара, – говорит мама, вытирая пот над губой. – У меня все цветы засохли.

– И у нас, – кивает Лариса. – Растила хризантемы Володе в школу – так все листочки свернулись.

Володя, миловидный сын Перевалова и Ларисы, сидит тут же, вжавшись спиной в скамейку и уставившись в смартфон. Глядеть на него смешно. Он – честная середина между белокурым Переваловым и армянской Ларисой.

– Как поют-то, – выйдя из туалета и ополоснув под краном большие руки, Перевалов втискивается третьим на скамейку. – Трение же обычное, скрежет – а как звучит!

Перевалов снова подливает себе в стакан пива. Лариса с ненавистью смотрит на пузырящуюся струйку.

Перевалов – запойный алкоголик. Так сказала его первая жена Любка двадцать лет назад. Перевалов был тогда еще молодым, с золотистой бородой и пронзительно-голубыми глазами. Мастерская находилась недалеко от нас, прямо в квартире, куда он переехал из деревни с Любкой и маленькой дочкой, которая вечно гостила у бабушки. Мы с мамой любили заходить к нему вечером. Перевалов был приветливый хозяин и талантливый рассказчик. В город переехал недавно. Его знакомства не без помощи моей мамы ширились. Вскоре частым гостем в его мастерской стала одна светская дама со связями, кандидат технических наук. Появлялась она в отсутствие жены, которая работала медсестрой и дежурила в больнице сутки через трое. На полотнах Перевалова появился новый тип женщины с большим задом и маленькой острой грудью. Женщина со связями скупала полотна с женщиной с задом. Любка посмеивалась и уходила на дежурство. Пока женщина со связями не зашла совсем далеко и не принялась носить во время посещения Любкин халат. А однажды взяла и срезала с халата все пуговицы. Бедный Перевалов никак не смог это объяснить. Это было одно из самых нетривиальных, но очевидных доказательств измены. Чувствовалась крепкая научная база. Все-таки женщина с ученой степенью – это женщина с ученой степенью.

Перевалов был изгнан из семьи и перекочевал в квартиру к женщине со связями. Несмотря на связи, квартира была маленькой и захламленной. Помимо самой женщины, там обитали ее мать и ее старшая сестра-пианистка, стоящая на учете в психдиспансере.

За полгода Перевалова изучили вдоль и поперек. Новых содержательных срезов и пластов, кроме уже известных, обнаружено не было. Он пил, плохо зарабатывал и стал повторяться, изображая женщину с большим задом и острой грудью. «Ибо женщина, она не только бездна, но еще и предмет», – говорил Перевалов. Сторон у предмета было не так много, как могло показаться сначала.

Заполучив женщину в кресле, женщину у окна, женщину летящую, женщину, пьющую кофе, женщину лежащую, женщину с флейтой и женщину с виолончелью, женщина со связями отправила Перевалова в его маленькую загородную квартирку, которая досталась ему после стремительного развода и размена квартиры-мастерской.

Там Перевалов продолжал пить и спокойно, без истерик гибнуть, но его нашла Лариса.

– До какого числа выставка? – спросила мама.

Лариса была художницей, и они с Переваловым выставлялись вместе. Поговаривали, что Лариса талантливее.

– Еще неделю. – Перевалов шумно допил пиво. – Один хрен ничего не продается.

– Место плохое, непроходное, – сказала мама.

– Это да. Но и на проспекте ничего не покупают. Картины никому не нужны, – буркнул Перевалов.

– А сколько стоят «Желтые цветы»? – спросила я.

Натюрморт с желтыми цветами я видела на выставке. Это был шедевр.

Перевалов посмотрел на меня ласково:

– Тебе за пять отдам.

– Аствац им![6] – Лариса потемнела лицом.

– Тот большой желтый натюрморт? – спросила я на всякий случай.

– Да. В воскресенье можешь забрать.

По-моему, это была