Молния в черемухе - Станислав Васильевич Мелешин

Луна купалась в тени от высокой темной трубы ГЭС, и от этого белого полуночного шара расходились ртутные круги, как сияние.

Он долго глядел на эту глупую луну, к сердцу подкатило что-то щемящее, покалывающее.

«Нет, видно, я свое отработал… Вот прожил жизнь, отдал кое-что людям из своей души, а теперь придется жить только для себя… Эх!» — с печальной обидой подумал Зарубин, лихорадочно положив под язык валидол с сахаром, наклонил голову, вытер потертым рукавом две крупные слезы под сухими глазами.

В голове погудело, сердце забилось ровнее, боль прекратилась.

Мимо прогромыхал трамвай, и когда водитель замедлил ход, давая понять, что может подвезти, Зарубин бодро подернул плечами.

Вдали, где трамвайные мерцающие от лунного света рельсы стремительно уходят вниз под гору к дворцам и коттеджам, виднелось пушистое облако — это черемуховые и сиреневые сады, а над облаком прочертила горизонт розовая холодная полоска зари, еще несмелая, далекая. К ней навстречу и шагал, не торопясь Павел Михеевич. Там его дом.

Приходил с тяжелой и горячей работы и любил, открыв окно, подышать у черемухи, которую сам посадил, женившись. Сейчас черемуха вымахала в крепкое ветвистое дерево. Весной оно цветет белым облаком и наплывает на окно, путаясь ветвями с сиренью.

В последнее время, когда побаливало сердце, он становился немного раздражительным, иногда покрикивал на жену и детей и почему-то боялся, что однажды майская гроза молнией сломает черемуху, дерево подрубится, упадет к окну, будто прощаясь, а его сердце не выдержит, остановится и не будет его как человека.

Вот и сегодня случился с ним сердечный приступ во время плавки.

То ли от жара мартеновских печей, то ли от грохота завалочных машин и скрежета разливочных кранов, то ли от той напряженной суеты, когда печи стоят на доводке металла и сталевары еще не выбили выпускное отверстие, но что-то толкнуло его изнутри, остановило дыхание. Перед глазами поплыли красные круги и все закружилось, заплясало, замельтешило: и фермы под крышей, где сверкала звезда электросварки, и подкрановые балки, и окна, и поручни лестничной площадки.

Он только заметил испуганные лица крановщика, сталеваров и машиниста, ухватился за поручни и, поддерживаемый под руки, уже сходил по трапу вниз, а потом отдышался, оттолкнул всех: «Я сам», попросил старшего сталевара Быкова заменить его, приказал добавить газа и проверить температуру печей.

В конторке, где он лежал на деревянном диванчике, суетились врач и сестра. Начальник цеха Мозговой, мастера, лаборантки из лаборатории стояли поодаль с жалеющими лицами. Когда ему впрыснули камфоры, стало совсем легко, и он заметил немое растерянное лицо Клавдии Быковой. Он улыбнулся ей: мол, ничего, пройдет — и Клавдия, поджимая вздрагивающие губы, ушла.

Ему стало жаль ее: «Невеста. Ждет моего Виктора…»

Врач попросил всех удалиться и стал о чем-то шептаться с начальником цеха.

Зарубину не хотелось, чтоб люди, с которыми он проработал на заводе четверть века, «удалились», как сказал врач. Было до боли приятно, что его любят и тревожатся о нем. А как же! Почитай, все родными стали.

К нему подошли врач и начальник цеха.

— Ну как, легче?

И по тому, каким тревожным тоном был задан этот вопрос, Павел Михеевич почуял недоброе.

— А что у меня с сердцем? — ответил вопросом на вопрос Зарубин.

Родионов поправил халат, снял и протер очки и начал издалека.

— Видите ли, Павел Михеевич. Вы человек заслуженный, мастер своего дела, как говорят: старый кадровый рабочий-металлург…

— Ты не юли… — вдруг вскипел Зарубин, — я знаю, как говорят. Говори напрямки! Что с сердцем?

— С сердцем?.. — не сдавался Родионов. — С сердцем ничего… это пройдет. Только работать вам в горячих цехах, пожалуй, уже не придется. Да.

— Это как так?

— Сердце нужно беречь…

Зарубин сдвинул брови и кашлянул:

— Сердце, говоришь, беречь?! А другие берегут? А зачем оно, сердце, если его с пеленок беречь и сиднем сидеть. А работать — кто?! Пусть горит сердце! До последнего! Я вот двадцать пять лет здесь. Печь горит — и сердце горит. А ты юлишь. Говори напрямки!

— Вы не волнуйтесь, Павел Михеевич. Вы сейчас отдохните, пожалуй. Поговорите с товарищем Мозговым, а завтра мы вас обследуем в поликлинике.

— Н-нет! — отрезал Зарубин. — Сегодня смена моя. Доработаю. Сталь не ждет.

Родионов развел руками, попрощался и ушел.

Мозговой отечески похлопал Зарубина по плечу, наклонив лобастую голову, в седых волосах которой поблескивала черными крапинками металлическая пыль.

— Не расстраивайся, Павел. Врачи чего не наговорят. А ты все-таки к нему прислушайся. Отдохнешь, соберешься с силами… Все бывает. — Мозговой вздохнул: — Я пойду по цеху. Проверю плавки.

Зарубин покачал головой:

— Эх, Трофим! И ты утешаешь. А ведь вместе завод ставили. Иду с тобой! Не перечь! Ты мне друг. Не просто который… Сталью нас связало до конца. Пошли!

…Плавки в печах вышли добротными. Быков справился, хотя Зарубин и не доверял старшему сталевару. Он грамотой особой не блещет. Смекалкой да силой берет. Не нравился Быков еще и потому, что работать он мог только под начальством. А еще хуже — не любил его Павел Михеевич как человека. Всё о зарплате и премиальных говорит, да что он купит, да лучше ли будет его жизнь после этого… Оно, конечно, рабочему человеку и об этом подумать надо… Да ведь жизнь-то и работу на рубли не меряют!

С грустью, болью и тревогой наблюдал Зарубин, как Быков командовал сталеварами, как грозил кулаком крану, если тот медленно, но точно подносил ковши, как лихо он заломлял войлочную шляпу на затылок, а синие очки часто поправлял на переносье, как дергался он, когда по желобу текла огненная река, разбрызгивая искры веером…

«По всему видно… На мое место метит», — без обиды заключил Павел Михеевич.

…Зарубин шел окраиной, мимо белых домиков Крыловского поселка. Кое-где лаяли по привычке дворовые псы, и чем дальше в гору, тем тише и глуше слышались звуки предутра. Полоска зари из холодной стала теплой, ветки яблонь и черемух, сирени и карагачей уже окрасились синим предутренним холодком и подрагивали, и кое-где на них начинали поблескивать капельки росы.

А луна все еще светила, но уже бледнее и бледнее. Он бодро шагал к дому по белому твердому шоссе, не замечая буйно расцветающей черемухи, ее пьянящего запаха, тусклой огромной луны, будто катившейся по склонам горы ему навстречу.

Кованые кирзовые сапоги отстукивали по асфальту: клуц, клац — и Павлу Михеевичу было приятно сознавать, что это «клуц, клац» раздавалось всегда, когда он возвращался с работы.

Он свернул с шоссе на проселочную дорогу. Жесткие ветки акаций и