Молния в черемухе - Станислав Васильевич Мелешин

— Хочешь, поймаю жаворонка? Мне ведь это теперь нипочем.

И вот Виктор уже в небе, и вот в ее руке поет маленькая золотая птичка, грустно так поет, а она разжимает ладонь, и жаворонок снова высоко-высоко в синем небе под облаками, и его не видно, а песню слышно, веселую, красивую…

— А за теми облаками — звезды… — говорит Виктор. — Защищу диссертацию — мы с тобой дальше жаворонка улетим.

III

На следующий день Павел Михеевич отправился в поликлинику. Жене он сказал, что там «по всем статьям науки объяснят, какое у него сердце».

Оделся в парадный костюм с орденами, чтоб неповадно было врачам приписать ему чего лишнего, чтоб знали, что под орденами бьется заслуженное сердце, а раз так, не может оно быть больным.

Он понимал, что так рассуждать по крайней мере наивно, но все-таки это бодрило.

Прислушаться к врачам по совету Мозгового он готов, но и доверять, а тем более уступать им он не собирался, а потому представлял себе поликлинику как крепость, которую нужно взять.

Варвара Григорьевна понимающе кивала головой, и пока он осматривал себя в зеркало, все повторяла:

— Ну, иди. Иди, — а у самой туманились глаза, будто она отправляла его не в поликлинику, а в больницу.

Павлу Михеевичу почему-то стало жаль не себя, а ее. В последнее время она прибаливала и все жаловалась на колотье в боку.

Сейчас ему было неловко смотреть в ее добрые грустные глаза, на ее сильные натруженные руки, которые с утра до ночи наводили в доме порядок. Но как он заключил, она еще была молода, такой же ядреной краснощекой казачкой, какой встретил в деревне, только выглядела постарше. Чтоб замять неловкость, спросил:

— Детей покормила?

— Да.

— Где и что они?

— Татьяна купает Олечку, Юлия готовится к последнему экзамену, Никитка с проволокой возится… Ты иди, не беспокойся. А хочешь, вместе пойдем?!

— Нет. Я сам.

В поликлинике, по мнению Павла Михеевича, его буквально «закружили», а к концу осмотров и исследований «замучили».

Обследовали целую неделю.

То его водили на рентген, то проверяли давление крови, то показывали ему кардиограмму, (а он до сих пор и не знал, что у него в сердце может быть какая-то кардиограмма), то брали кровь из пальца и устанавливали группу крови, то ставили на весы, стукали молоточком по коленкам, слушали дыхание через резиновую холодную трубку, приставленную к спине…

Он сердился. Еще не хватало, чтоб ему приказали высунуть язык и сказать «А», как в детстве.

Кабинеты следовали за кабинетами. Врачи менялись. Он относился к ним с уважением, слушался их и даже с гордостью думал: мол, вот как узнают всего человека, по-научному. Душу бы еще проверить. Душа-то болит.

Врачи ничего не говорили, а только записывали, а ему все хотелось узнать: ну как и что, но он считал, что спрашивать несолидно…

В назначенный ему день он зашел в кабинет к Родионову, главному врачу. «В цеху не сказал — сейчас объяснишь, что у меня за сердце, уж не отвертишься!» — злорадно, но без обиды подумал Павел Михеевич.

Родионов сидел в кресле за столом и изучал какие-то бумаги.

— Садитесь, — не оборачиваясь, бросил он вежливо из-за спины.

«Ишь ты, как начальник медицинского цеха…»

— Сижу уже. Это я. Зарубин.

— Знаю, Павел Михеевич. М-да-а.

Зарубин поежился. Это «м-да-а» показалось ему зловещим.

— Мы взрослые люди, товарищ Зарубин, — начал официально главврач. — И должны понимать друг друга. Сердце, вернее, болезнь его — очень серьезное дело. Ваше сердце уже неспособно выдерживать тяжесть работы в горячем цеху. Оно, как бы вам по-простому объяснить, протестует…

— Сгорело оно, что ли? — волнуясь, перебил Родионова Павел Михеевич. — Я сам знаю, что и со здоровым сердцем не каждый выдержит пару смен у мартеновской печи. Конечно, если можно, к примеру, без ног или там без рук, допустим, водить самолеты, трактором землю подымать, а уж без сердца разве может человек сталь варить. Оно гореть должно на той же температуре, что и сталь. Но ведь у меня сердце бьется! Вот оно — мое, живое, одно! — Павел Михеевич крякнул. — Вы мне по-научному объясните, что там у вас, какой приговор ему?

— Извольте. У вас больное сердце. При тяжелой работе положение может оказаться плачевным.

— Не верю я вам. Не верю!

— Верьте науке.

— Так это, что ж, я теперь, выходит, в отставку от завода только потому, видите ли, что сердечко протестует?

— Рекомендуется самая легкая работа. Не злоупотребляйте спиртными напитками, — Родионов кашлянул и покраснел, — в общем, воспрещается. Сад у вас есть?

— Лопухи и крапива, — доложил вконец рассерженный Павел Михеевич и встал, чтобы уйти.

— Ну, а что еще в саду растет? — не сдавался Родионов.

Зарубин смотрел на его белый халат, слушал его спокойный уверенный голос, видел сцепленные пальцы рук, недавно перебиравшие бумаги, в которых, быть может, со всей научной точностью обоснован приговор ему, мастеру Зарубину, в том, что он уже для труда не гож, и ему вдруг показался нелепым вопрос врача: что еще в саду растет?..

Павел Михеевич вспомнил о цветущем дереве — черемухе, за которое он боялся, как за самого себя; боялся ветра, который сможет растрепать белопышные ветви; бури, которая может согнуть черемуху, покривить и обезобразить; молнии, которая враз расщепит ствол черемухи, подрежет под корень цветущую садовую радость…

— В саду… черемуха, — глухо произнес Павел Михеевич.

— Ну, вот и хорошо. Берегите ее, — просто сказал Родионов, вставая. — А сердце, дорогой товарищ Зарубин, надо особенно беречь. Оно ваше, честное и чистое… Скажу вам откровенно… — Родионов замялся, сдернул халат. — Побольше бы нам таких сердец! Я говорю о другом…

— Знаю. Сердечные слова. Спасибо. Только в саду копаться не в моей натуре. Вы вот просто: осмотрели сердчишко и сразу человека как без рук, без ног оставили, а только я не согласен.

Павел Михеевич передохнул.

— Ну, не будем тянуть… Кроме медицины, есть еще и то, что человек желает, хоть умри… Есть и заслуги, и опыт… Есть и… Ну, что вам объяснять… Есть человек, и ему по совести своей некуда деваться, кроме родного дела. Я завод не оставлю, я до директора дойду… Уж такой у меня нрав. Не могу, слышите, не хочу жить инвалидом. Такая жизнь мне не только по плечу, а ниже. Сердце наладится. Завтра же выйду в ночную смену, и никто, слышите, никто меня не удержит!

* * *

Зарубин