Собрание сочинений - Влас Михайлович Дорошевич

Ими завалены все столики, все этажерки, ящики комодов, даже ящики письменного стола г. Y.

— Я думаю, что какой-нибудь английский фабрикант прямо существует на наш счёт. Мы его содержим!

Г. Y., действительно, весь свой век «сидел как на шпильках».

Берёт бумаги, — из самого важного «дела» вываливается пачка шпилек.

Предлагает приятелю сигару, — тот покатывается со смеху: в ящике вперемежку с сигарами лежат пачки шпилек.

— Это прямо мания.

Г-жа Y. теряет их сотнями и покупает десятками тысяч.

— А вот у моей жены ещё более странная мания! — восклицает г. Z. — Вообразите себе, что у неё страсть… к крючкам для ботинок!

Неправда ли, странно?

У каждой женщины есть один, два, ну, самое большее три крючка для застёгивания ботинок.

Ведь у женщин в конце концов всё-таки только две ноги!

А вот у моей жены… нет, да вы не поверите, сколько у неё крючков.

Она не может выйти из дому без того, чтобы не зайти и не приобрести себе нового крючка для ботинок.

— Да, да, это настоящая мания!

Болезнь, если хотите.

Я думаю, что это последствие первого ребёнка.

Знаете, с женщинами это бывает.

У них являются психические странности.

Нет, нет! Не говорите! Тот, кто знает женщин так, как я, тот не ошибается!

Раньше я этого не замечал.

Но на второй год замужества у неё, как только она уйдёт из дома, при возвращении обязательно окажется новый крючок для ботинок.

Сначала она очень конфузилась, когда я поднимал с пола крючок, если она случайно теряла его во время переодеванья.

Я понимаю! Ей стыдно было признаться в своей смешной мании.

Но потом привыкла.

Когда она возвращается, я обыкновенно спрашиваю:

— Ну, душечка, покажи мне твой новый крючок для ботинок!

И она преспокойно достаёт из кармана новый крючок.

Если она возвращается без меня, то я — нарочно, для смеха — спрашиваю потом горничную:

— В каком платье барыня выходила сегодня из дома?

И обязательно нахожу в кармане новый крючок.

Ха-ха-ха!

Не правда ли, забавно?

А вы знаете, какой сюрприз я сделал ей в этом году в день рождения?

Я подарил ей пятьдесят крючков для ботинок.

Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Не считая этих пятидесяти, у нас 216 крючков.

В полтора года 216 крючков. Как вам это понравится?

— Это, конечно, очень забавно! — заметил, вставая, г. M. — Но мне кажется что нам пора и расходиться!

Все нашли то же самое.

Мы вышли первыми, я и г. W.

Он, видимо, был дурно настроен после болтовни.

— Эти ослы… я говорю о мужьях… Эти ослы стоят того, чтоб их вешали на крючках для ботинок их жён.

— Почему так?

— Эта г-жа Z. — удивительно рассеянная особа, надо ей отдать полную справедливость! Для каждого свидания приходится покупать новый крючок, чтоб застёгивать ботинки. И каждый раз она по рассеянности кладёт этот крючок в карман.

Г. W. сделал жест, полный негодования.

— Я, чёрт возьми, подарил ей таким образом 112 крючков! Но хотел бы я знать, откуда взялись остальные сто четыре?

— Мой друг, вас обманывают, — чуть было не воскликнул я, — потому что и я ей «подарил» таким же образом 76 крючков.

Но в эту минуту нас догнал г. Z.

Он всё ещё был в отличном настроении.

— Нет, как вам нравится эта мания моей жены? Сегодня я ушёл сюда. Жена ушла куда-то к знакомым. Но по дороге она, наверное, зайдёт в магазин… хотите держать пари, что она принесёт с собой новый крючок? Ха-ха-ха! В конце концов, я, кажется, открою магазин крючков для ботинок.

— В конце концов, ты, кажется, откроешь магазин роговых изделий! — проворчал г. W., но так, что, кроме меня, никто этого не слыхал.

Да! У женщин бывают странности.

Чужие жёны

Какая женщина откажет себе в удовольствии подвергнуть унижению счастливую соперницу? В особенности, если эта соперница ещё и приятельница! Анна Ивановна, молодая женщина, только что овдовевшая, подала связку писем совсем уничтоженной Марье Петровне.

— Вот. Я нашла их в бумагах покойника.

Марья Петровна взяла письма дрожащими руками.

— Я не знаю, что мне думать о вас… Вы или очень злы, или очень великодушны.

— Не то и не другое. Я просто удивлена.

По губам Анны Ивановны пробежала презрительная гримаска.

— Я прочла ваши страстные излияния… Вот никогда не думала, что покойный Николай Николаевич мог внушать такую пылкую страсть!

Её письма читали! Марья Петровна чувствовала себя так, как будто её публично раздели.

— Вы можете меня презирать или ненавидеть, но я любила вашего мужа. Я горячо, я безумно его любила. Да его и нельзя было не любить! Его…

— Моего Николая Николаевича? Вот не подозревала!

— Он был так мил, всегда любезен, трогательно предупредителен, весел.

— Николай?

— Так остроумен. Умел так говорить, заставлял так смеяться. Часы с ним летели так незаметно!

— Открытия, которые делаются после его смерти! Этот увалень, этот лежебока, этот бука, от которого трудно было добиться слова! Человек с тёплой водой вместо крови!

— Ах, нет! нет! Не говорите! Он так любил, он так умел любить! В нём было столько огня. Он опьянял своею страстью. И он, — он умел заставлять забывать обо всём в мире!..

— Вы… вы, кажется, говорите о Василии Степановиче?

— О моём муже?!

— Ну, да! Вы даёте характеристику вашего мужа, и характеристику превосходную… под которой я готова подписаться обеими руками.

— Вы?!

Они смотрели друг на друга теми взглядами, которыми смотрят одна на другую женщины, полные взаимной ненависти, взглядами, полными настоящих рентгеновских лучей, проникающими в самую душу и читающими там, как в открытой книге:

— Вы?! Вы?!

— Мы квит. Есть справедливость на свете! Да, да! В то время, как вы, быть может, посмеивались надо мной с Николаем Николаевичем, я — это уж наверное! — хохотала над вами с вашим мужем.

— Вы? В это делали… с ним?

— Уж не хотите ли вы спросить: по какому праву? По тому же самому, по которому вы обменивались вот такими письмами с моим мужем. По праву приятельницы жены!

— Нет, нет… Но променять такого мужа, как покойный Коля… виновата, я хотела сказать, как покойный…

— Ничего, ничего! Продолжайте! Я не вижу причин, почему мне было не променять его на Васю.

— На этого облома, на этого мужика, на этого ненавистника женщин?

— Я этого не замечала. Я не могу пожаловаться ни на недостаток любезности ни на недостаток живости.

— На этого тюфяка?

— О, нет! Он умеет быть очень