Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

сестры-кухарки едва справлялись со своими обязанностями, в торжественных случаях они, подобно июльскому фейерверку, достигали невероятных высот. В ловушках из сельдерея ехидно корчились омары, а салаты, свежие, как пасхальные открытки, блаженствовали на майонезных лужайках. Стол настойчиво украшали собою гирлянды из декоративной спаржи; не был забыт и лед: до поры до времени – Алабама убедилась в этом самолично – его хранили в погребе на бетонном полу.

Из женщин присутствовали только мадам Полетт и Алабама. Мсье Полетт держался отстраненно, не спуская глаз с жены. Он, похоже, считал ужин с американцами не менее лицемерным и развратным событием, нежели «Бал четырех искусств»[63].

– Ah, oui, – улыбалась мадам, – mais oui, certainement oui, et puis o-u-i[64].

Это звучало как рефрен в песенке Мистингетт[65].

– Зато в Черногории – вы, конечно же, знаете Черногорию? – говорил корсиканец, – все мужчины носят корсеты.

Кто-то прощупал ребра Белландо.

Жак не сводил безутешного взгляда с Алабамы.

– Командир корабля французского военно-морского флота, – с пафосом заговорил он, – гордо пойдет ко дну со своим кораблем. А ведь я – офицер морской пехоты!

Гости зашумели, перейдя на французское пустозвонство; у Алабамы пропал всякий интерес к беседе; мысли путались.

– Не желаете ли продегустировать «плащ дожа», – вставила она, демонстрируя смородиновое желе, – или хотя бы вкусить ложечку «рембрандта»?

Сидя на продуваемой бризом террасе, гости – под долетавшие из темноты стоны и вопли ночных птиц – вели разговоры об Америке, Индокитае и Франции. Безрадостная луна померкла от длительного использования на соленом воздухе и от воздействия черных, общительных теней. Через балюстраду перелезла кошка. Стояла удушающая жара.

Рене и Бобби отправились за нашатырем для борьбы с комарами; Белландо завалился спать; Полетт с супругой в угоду французским приличиям откланялись. В погребе на полу таял лед; было решено перейти в кухню и приготовить яичницу на закопченных чугунных сковородах. Когда забрезжил медный рассвет, Алабама с Дэвидом и Жак поехали в Аге встречать прохладное золотистое утро среди солнечных узоров на сосновых ветвях и вдыхать белые ароматы ночных цветов, закрывающих свои венчики.

– Вот там находятся пещеры неандертальцев, – сказал Дэвид, указывая на лиловые горные ложбины.

– Нет, – возразил Жак, – останки неандертальцев нашли в Гренобле.

За рулем их «рено» сидел Жак. Автомобилем он управлял точь-в-точь как самолетом, с головокружительной скоростью, да еще со скрежетом и протестующим визгом, который разгонял отзвуки близкого рассвета, как стаи перелетных птиц.

– Будь это мой автомобиль, я бы заехал на нем в океан, – сказал Жак.

По унылой, затяжной дороге они мчались сквозь сумеречную завесу Прованса к побережью, минуя несвежие простыни складчатых пригорков.

На ремонт авто уйдет по меньшей мере пять сотен франков, думал Дэвид, высаживая Жака и Алабаму возле купальни: они собирались поплавать.

Сам Дэвид направился к дому, чтобы успеть поработать, пока не ушел свет: после полудня он, по собственному убеждению, не мог писать ничего, кроме средиземноморских пейзажей. Потом он прогулялся до пляжа, чтобы встретить Алабаму и немного поплавать вместе с ней до обеда. Он нашел ее в компании Жака: они сидели на песке, как парочка этих… не важно: просто как парочка, с досадой выговорил он про себя. Влажные и гладкие, они походили на вылизанных кошек. От ходьбы Дэвид разгорячился. Солнце, как воротник из крапивы, жгло мокрую от пота шею.

– Поплаваешь со мной за компанию?

Он чувствовал, что обязан хоть что-нибудь сказать.

– Ой, Дэвид… сегодня очень свежо. Поднимается ветер.

Алабама ответила ему недовольным тоном, как будто отчитывала некстати явившегося ребенка.

В смущении Дэвид плавал один, то и дело поглядывая на две блестевшие под солнцем фигуры.

– Наглецы, каких свет не видывал, – со злостью пробормотал он.

От ветра в воде стало холодно. Косые лучи солнца раздробили Средиземное море на множество серебряных осколков, которые устремились к пустынному пляжу. Уходя в кабинку для переодевания, Дэвид видел, как Жак склонился над Алабамой и прошептал ей что-то на ухо сквозь первый порыв налетевшего мистраля. Слов было не разобрать.

– Приедешь? – шепотом спросил ее Жак.

– Да… не знаю. Да, – ответила она.

Когда Дэвид вышел из кабинки, взметнувшийся песок попал ему в глаза. По щекам Алабамы текли слезы, пока на плотно сжатых загорелых скулах не проступила желтизна. Алабама попыталась свалить вину на ветер.

– Ты больна, Алабама, ты спятила. Если ты еще хоть раз встретишься с этим типом, я оставлю тебя здесь, а сам вернусь в Америку.

– Ты не сможешь так поступить.

– А вот увидишь! – угрожающе бросил он.

Униженная, она растянулась на песке под колючим ветром.

– Я поехал, а тебя пусть доставят домой на аэроплане.

Дэвид зашагал прочь. До слуха Алабамы донесся удаляющийся рокот двигателя. Под холодными белыми облаками море сверкало, как металлический отражатель.

Пришел Жак с портвейном.

– Я ходил за такси, – сообщил он. – Могу здесь больше не появляться – только скажи.

– Если я не приду к тебе домой послезавтра, когда он поедет в Ниццу, больше не появляйся.

– Ладно… – Он помедлил, чтобы поддержать ее под локоть. – Что ты скажешь мужу?

– Придется сказать все как есть.

– Это неразумно, – встревожился Жак. – Давай воспользуемся своими преимуществами…

День выдался неласковым и унылым. Сквозняк гонял по дому клубы пыли. Разговаривать на улице было почти невозможно.

– После обеда на пляж идти не стоит, няня. Купаться слишком холодно.

– Но, мадам, когда такой ветер, с Бонни просто нет сладу. Я считаю, мадам, нам лучше пойти, с вашего позволения. Купаться не обязательно – просто для разнообразия, поймите. Мистер Найт охотно нас подвезет.

На пляже не было ни души. Кристально-прозрачный воздух сушил губы. Алабама устроилась было позагорать, но ветер сдул с неба солнце, прежде чем оно успело ее согреть. Природа была против нее.

Из бара неспешно вышли Рене и Бобби.

– Привет, – коротко бросил Дэвид.

Они уселись подле него с таким видом, будто вызнали некую тайну о семье Найтов.

– Флаг видели? – спросил Рене.

Алабама обернулась к летному полю.

Над кровельным железом в рассеянном свете застыл расправленный ветром, наполовину приспущенный флаг.

– Кто-то погиб, – продолжал Рене. – Часовой говорит, это Жак – вылетел в такой мистраль.

Мир Алабамы умолк, будто бы прекратился, будто бы жуткое столкновение астральных тел было предначертано судьбой.

Она кое-как сумела подняться.

– Мне пора, – без выражения проговорила Алабама.

Ее знобило, к горлу подступала дурнота. Дэвид последовал за ней к машине.

Он резко повернул ключ зажигания. На высокую скорость рассчитывать не приходилось.

– Можно проехать? – обратился он к часовому.

– Non, Monsieur[66].

– Произошел несчастный случай. Скажите, пожалуйста: кто пострадал?

– Не положено.

За спиной солдата сверкала белизной песчаная дорога, с одной стороны ограниченная зданиями, а с другой – олеандрами, которые кланялись по воле