Нахид - Шахрияр Замани

с дымчатыми стёклами. Он то и дело смотрит на часы, и вскоре передо мной тормозит оранжевого цвета «Фольксваген». Мы садимся в эту машину, в которой полно приборов связи. В Нью-Йорке я много видела похожих машин – конечно, чуть побольше, попросторнее внутри, производства американских фирм. Вот скорость замедляется, и водитель паркуется у тротуара. Пэжман двумя пальцами отодвигает жёлтую занавеску, показывает мне виллу справа и говорит:

– Это жилище генерала Бахрами.

Сквозь прорези забора грязно-зелёного цвета я вижу двор. Там много деревьев. Внезапно машина трогается и быстро уезжает.

– Это и правда был дом убийцы отца?! – спрашиваю я. – Вы ведь так сказали?! Как вы так быстро узнали его адрес?

По мере того, как машина удаляется от виллы, сердце моё словно бы вырывается из груди. Была бы у меня смелость… Открыть бы раздвижную дверь, выскочить и, в один миг добежав до виллы Бахрами, задушить убийцу вот этими руками!

– Вы побледнели, – говорит Пэжман. – Выпейте воды.

Горькая вода омывает моё нёбо и горло. Первый вопрос, который я задала бы убийце: его мотив. Почему он убил папу?!

Доктор Шабих спросил: «Убийца отца – его враг?»

Ответила: «Я не знаю. Понятия не имею. Может быть, у них возникла вражда, когда они жили по соседству».

Я выхожу из «Фольксвагена» в начале улицы Деразе. Состояние у меня странное. Лампы невысоких фонарей вдоль улицы уже зажглись. У ствола дерева лежит водяной шланг с участка одного из соседей, и юноша моет «Пейкан» багрового цвета. Двери этого дома открыты, и занавеска в дверях отодвинута. Это дерево хурмы мне знакомо – и плоды на нём сейчас зрелые. При виде их рот мой наполняет слюна. Сколько раз я ходила с корзинкой к этому дереву Акрам-ханум и рвала тут хурму для хадж Исмаила! Мама совершила плохой поступок: и по отношению к себе, и ко мне, и к отцу, которого заставила переехать отсюда. С того дня, как мы переехали в Солтанат-Абад, все мои мечты были о лете. И каждый год летом, пять лет, по утрам мы с папой приезжали в дом хадж Исмаила, а возвращались только вечером. Отец и сын до конца жизни работали вместе, в сфере мануфактурной торговли. В последний год моей жизни в Иране поведение Асгара изменилось, и мама была этому рада! Сейчас, хорошенько обдумав это, я понимаю, что я и Асгар, при всей нашей разнице в возрасте, были одинаково не приспособлены к завтрашнему дню этого мира, вызывающему столько тревог. Мы много лет жили в одном доме, и естественно, что мы симпатизируем друг другу.

За те несколько дней, что я провела в Тегеране, я ни разу не приблизилась к комнате, где прошло моё детство. Эта комната всё ещё хранит запах ссор и скандалов отца и матери. В противоположность ей комната тёти всегда была светлой и тёплой.

Я подхожу к воротам дома хадж Исмаила. Открывает мне Асгар. На крыльце горит свет, и Асгар спрашивает:

– Почему ты вся в земле?! Работала землекопом?

Тон его нехорош, и я отвечаю:

– Играла в песочнице.

– Я слышал, Пэжман очень заботится о своих работниках?

Взлёты и падения здешних игр я уже усвоила. И говорю вполне естественным тоном:

– Он тоже тебя очень хвалил.

– Должность главного следователя по особо важным делам Тегерана – это не мелочь.

Пока я была в ванной и сушила волосы, Годрат накрыл стол для ужина и уехал. Запах и вид этого ужина заставляет моё сердце ухнуть в пятки. Для поварского мастерства Годрата у меня нет слов. На обеденном столе для восьми человек горит три свечи. На светящемся экране телевизора отутюженный господин шевелит губами. Смотреть телевизор без звука – видимо, великое открытие Асгара.

– Бедняжка господин Годрат, – говорю я. – Он очень старался! Жаль, я его не смогла поблагодарить.

Асгар ужинает в своём рабочем костюме. Он снимает его, только когда ложится спать. Впрочем, я ведь не видела: может, и спит он в костюме и галстуке! Пар поднимается с блюда, полного плова с мясом и турецкими бобами. Асгар открывает для меня бутылку пепси. Я удивляюсь:

– Даже мясо с гранатовым соусом есть?

– Ещё и фрикадельки по-тебризски он приготовил – вон там.

– Я гляжу, ты празднуешь?! Знаешь, Асгар, нигде в мире нет такого, как у нас, мотовства и беспорядка. Мы тратим всё совершенно нерационально. Кстати, вы дали еды Шамси-ханум?

– Какая проблема, если мы в чём-то обогнали других? Я говорил Годрату, чтобы он взял еды и для себя, и для Шамси. А ты с Пэжманом до авиарейса не была знакома?

– Нет, никогда его не видела.

Асгар облокачивается на стол и оглядывается на тётю, которая вполглаза дремлет в кровати.

– Ты знаешь, кем работает Пэжман?

– Нет, не знаю.

– Очень интересно! И ты не захотела полюбопытствовать?

– Государственный служащий какой-то. Как гласит поговорка, ест правительственные харчи.

Асгар оглаживает кончики усов и говорит:

– Ты очень сообразительна, очень, но этого мало. В этой стране, когда с кем-то разговариваешь, надо замечать тысячу оттенков. Не заметишь, дело так и останется лежать неподвижно. А ты вот так, не посоветовавшись, пошла и начала сотрудничать с Пэжманом?

– С моей точки зрения, Пэжман – человек со светлой головой, который общается с сильными мира сего.

– И этот человек только за светлую голову получил все эти возможности и полную поддержку верхов?!

– А ты как занял твою должность?! Убивал для этого? Грабил? Ты показал себя достойным этого, разве не так?!

Асгар прекращает есть и говорит:

– Я достиг успехов в работе, но я не был согласен на любую работу. И я не опираюсь на аппарат поддержки и запугивания.

Хотя я уже сыта, я продолжаю есть. Вся программа моей жизни развалилась в связи с приездом в Иран.

– Ты добился успеха и должен хорошо знать, что за спиной успешных людей очень много о них болтают.

Асгар развалился на диване. Обеденный стол и вся мебель так расставлены, что ему удобно смотреть на постель тёти.

– Я должен переложить маму, – говорит он.

Перспектива наблюдать за манипуляциями с судном меня не радует. По телевизору ничего хорошего нет, а время новостей Би-би-си уже прошло. Асгар возвращается к столу и двигает головой взад и вперёд.

– Какие новости у господина Пирнии? – спрашивает он. – Я рад, что ты так плотно занята. Каждый день где-то бываешь!

Я уже изучила приёмы Асгара. Сначала он усыпляет бдительность, потом вдруг бьёт в цель.

– У господина Пирнии дела идут очень хорошо. Хоршид-хан – настоящий деятель культуры. Пусть у него