Нахид - Шахрияр Замани

Асгар берёт хрустальную вазу, полную солёных фисташек и других орехов и семечек, и объясняет:

– Госпожа Рузэ говорит: если вы сознаетесь в преднамеренном убийстве, она откажется от своего права истца.

Бахрами ослабляет узел своего галстука розового цвета и отвечает:

– Допустим, я признаюсь в том, чего не совершал, что, ваш отец от этого воскреснет?! Я совершил ошибку и заплатил за неё полную стоимость, даже переплатил.

Бахрами начинает расхаживать по гостиной. Узел его галстука совсем ослаб, а белая рубашка вылезла из брюк. Асгар говорит:

– Генерал, в тот день вы тоже были под воздействием, не так ли?

Бахрами смотрит на Асгара своими маленькими боязливыми глазками и отвечает:

– Спасибо, уважаемый господин Йавари. Это пламя, оно само горит, бензина не просит.

Он садится и вновь достаёт свою золотистую коробочку. Всё делает в полной точности так же, как в первый раз, заканчивая процедуру глубокими вдохами. И заявляет:

– Сегодня режим не против сделать козлом отпущения кого-то вроде меня. Разве вы этого не понимаете?

– Вам угрожали? – спрашивает Асгар.

– Зачем вы втравили в это дело господина Пэжмана? – отвечает Бахрами вопросом на вопрос. – Этот подлец маму родную не пожалеет.

– Скажите точно, генерал, – говорит Асгар, – чего требовал Пэжман?

– Чтобы я и взял на себя убийство Парвиза, и ещё признался перед телекамерами, что в беременную женщину, которая оставила на витрине кровавый след, стреляли по моему личному прямому приказу.

– Так вас вызвали сюда благодаря Пэжману, – говорит Асгар. – Что вы теперь намерены делать?

– Я подавал прошение на имя его величества. Я всю жизнь служил династии. И сейчас являюсь командиром одного из крупных воинских соединений страны.

Бахрами в глубокой растерянности и сам понимает, что ему не за что уцепиться. Я хватаю свою сумочку и говорю:

– Мне здесь больше делать нечего. Думаю, что язык доктора Пэжмана он поймёт лучше.

Бахрами просит, чтобы я присела, Асгар тоже говорит сердито:

– Сядь, пожалуйста.

Я сажусь и добавляю:

– В тот день, когда он с разъярённым рёвом вылетел из лавки Мофида, он должен был подумать о сегодняшнем дне.

– Клянусь Богом, это неправда. Я не выходил из магазина до прибытия полицейского офицера Зарини. И Парвиз-хан был жив и дышал.

Доктор Шабих спросил: «Ты видела убийцу?»

Ответила: «Доктор Шабих, вы не доверяете мне и моим словам?»

Доктор Шабих сказал: «Ты была совсем молоденькая. Не волнуйся так. Ты очень много фантазировала об этом; ты преуменьшаешь и в то же время преувеличиваешь».

Острым носком туфли я терзаю тонкое ковровое покрытие гостиной. Бахрами своей последней фразой ответил на один из десятков вопросов, которые у меня есть об этом дне. Годами я хотела узнать: сколько ещё мой отец оставался в живых после выстрела, каковы были его последние слова, произнёс ли он, или нет, моё имя?

Бахрами немного успокоился. Повернувшись спиной ко мне и Асгару, он затягивает брючный ремень, а усевшись, стягивает на шее галстук. И говорит:

– Не спешите уезжать, госпожа. Вам пока очень многое неизвестно.

Видимо, он заметил моё страстное желание узнать как можно больше об отце.

– Я слушаю, – говорю я.

– Вам ведь неведомы мои длительные взаимоотношения с Парвиз-ханом? Или вы о них знаете? Внимательно выслушав меня, вы поймёте, что я не убивал Парвиз-хана умышленно.

– Генерал, – говорит Асгар, – даже если убийство было непреднамеренным, вы всё равно должны готовиться к тюрьме.

Тот зажигает сигарету и отвечает:

– Разрешите мне, уважаемый господин Йавари, сегодня вечером немного излить душу госпоже Рузэ и кое-что ей объяснить. Но у меня будет и небольшое условие. А именно: устраните из этого дела господина Пэжмана.

Я смотрю на Асгара, и он отвечает:

– Генерал, вы не в том положении, чтобы ставить условия. Госпожа Рузэ выслушает вас и примет решение.

– Я сегодня дёрганый не только от страха, – говорит Бахрами. – Но ещё и оттого, что в этом доме запахло цветами.

Мне непонятны подобные бессвязные речи, да я и не хочу в них вдумываться. Глаза Бахрами красные, и заметно его смятение.

– В детстве я был подвержен лихорадкам, – говорит он. – Несколько лет тяжело болел, но судьба моя была в этом мире. Потом болезнь ушла, но остался о ней слух. Люди не любят неизвестных им недугов и мстят тем, в ком их чувствуют. Меня не любили и как только ни называли: Бахрамом-придурком, бесноватым, эпилептиком.

Асгар невозмутимо грызёт миндаль и фисташки и записывает.

– Но какое отношение это имеет ко мне или к отцу? Отец тоже вас третировал?

– Слушай и не перебивай, – шепчет мне Асгар. – Он открывает личностный мотив своего преступления.

– Припадочный Бахрам превратился в высокого юношу и по-юношески влюбился в дочку соседей, – да ещё как влюбился-то! Вся округа болтала, что он потерял голову: от взрослого до ребёнка, все это видели.

Так издали начав повесть о своей жизни, к какой новости подводит меня Бахрами? Нет, не могу поверить, что он был влюблён в мою маму! Это невозможно. А Бахрами раздавливает сигарету в пепельнице и продолжает:

– Юноша из моей повести однажды собрался с духом и пошёл делать девушке предложение. Однако – о горе! – он узнаёт, что птичка оставила клетку: отец девушки уже согласился выдать её замуж за сына Исмаила Рузэ.

Сильные руки сдавливают мне горло. От спокойствия Асгара их давление делается ещё сильнее.

– Асгар, ты можешь так запросто сидеть и слушать этот бред?! – восклицаю я.

– А разве ты не хотела знать правду?! Тогда сиди и слушай. А вы продолжайте, генерал.

– А я почти всё сказал. Карты Парвиз-хана оказались сильнее моих, а отец Нази сделал свою игру. И я был опозорен на всю округу. Дважды пытался покончить с собой – еле спасли.

Асгар записывает ещё тщательнее, чем прежде.

– Вы не устали, генерал? Что было дальше?

Бахрами берёт свою золотистую коробочку и начинает манипуляции с ней. Об этой истории, которую он вкратце изложил, я даже не подозревала. За столько лет мама – которая вообще-то не отличается скрытностью – не сказала мне ни словечка. Неужели ни разу тяжесть этой тайны не заставила её возжелать облегчения?

– Мы подошли к развязке, – продолжает Бахрами. – В день свадьбы госпожи Нази я пришёл домой. У отца имелся длинный и широкий обоюдоострый кинжал, который он прятал в постельном белье. Кинжал уже был у меня в руках, когда появилась мама. Я готов был землю грызть от ярости. А она встала в дверях, раскинув руки, и сказала: