Нахид - Шахрияр Замани

– Вначале уважаемая дама.

Гостиная очень велика. Стены скрыты деревянными шкафами, полными книг: тома бордового, кофейного, чёрного, тёмно-синего цвета. Расставлено два мебельных гарнитура. Асгар садится на диван итальянской модели, без чехла, и кладёт на столик свою рацию. Я сажусь рядом с ним. Красный огонёк рации загорается и гаснет; Асгар сказал, что таких портативных аппаратов в стране всего несколько штук. Бахрами тоже садится – так, чтобы видеть нас обоих. В удивительную ситуацию я попала! Оказалась между двумя опытными спецслужбистами, у которых всё поведение и каждое движение имеют весьма специфический характер. Моя левая рука начинает дрожать, и я вцепляюсь в широкий кожаный подлокотник дивана. Бахрами закидывает ногу на ногу и объявляет:

– Предлагаю вам самим угоститься и обслужить себя. Я подам только чай.

Когда Бахрами произносит слова со звуком «с», он заикается. Асгар достаёт из нагрудного кармана свой чёрный блокнот и спрашивает:

– Генерал, вы живёте один?

– Да. Супруга уехала в Париж. Прислуга у нас приходящая, а садовник отпросился в связи с болезнью его жены.

– Вы вчера вернулись?

– Я за несколько дней до этого был в Тегеране, – говорит Бахрами с горечью, – и вдруг пришёл письменный приказ срочно вернуться. И вот в спешке бросил полк на границе и приехал.

Бахрами всё время смотрит на портрет на стене, на нём изображена женщина небольшого роста, с блестящими чёрными волосами, глядящая куда-то вдаль; она держит под руку своего высокого и широкоплечего супруга. Причёска и одежда на портрете относятся к шестидесятым годам. Я смотрю на руки Бахрами. Не могу сказать, похожи ли они на те чёрные руки, которые душат меня во сне и наяву: те руки я никогда не вижу отчётливо.

Асгар указывает на бутылки со спиртным, расставленные на стойке, и спрашивает:

– Вы так и не бросили?

Глубоко вздохнув, Бахрами отвечает:

– Сегодняшний вечер не считается, как и завтрашний, и прочие.

Он потихоньку рассматривает меня. А меня разъяряют его добрые, дружеские взгляды. Быть может, он вообразил, что, если я не бросаюсь с кулаками, а веду себя цивилизованно, то и он сможет, в стиле политиков за столом переговоров, в очередной раз ускользнуть из рук закона. Ошибаетесь, господин! Но я не пойму, почему Асгар не переходит к делу, а всё тянет предисловия.

Бахрами несёт поднос с чаем. Если это не первый раз в жизни, то уж точно не более, чем второй, когда он взялся за поднос. При этом нагнуться он не утруждается. Он опёр поднос о свой выступающий живот и ждёт. Я не намереваюсь пить чай и не могу поблагодарить хозяина. Асгар выручает меня, взяв с подноса две чашки. В фарфоровой сахарнице я замечаю блёстку. При том, что Бахрами не живёт в этом доме, нигде не видно пыли. Он достаёт из кармана пиджака золотистую коробочку и говорит:

– Госпожа, посуда в доме, поверьте, чистая, я сам чувствителен по этому поводу.

Поняв, что он читает мои мысли, я прихожу в замешательство. Ему повезло, что он не назвал меня по имени, в противном случае чашка полетела бы ему в голову. Асгар отхлёбывает чай без сахара, потом, притронувшись к кончикам своих усов, говорит:

– Генерал, дело покойного Рузэ для меня не имеет никаких неясностей. Но неплохо будет, если вы лично изложите это событие ради успокоения дочери покойного.

Бахрами открывает крышку своей коробочки. Что внутри неё, я не вижу. Он слюнит указательный палец и погружает его в коробочку, неторопливо вращает его там. Потом побелевший кончик пальца суёт себе в рот и обсасывает его. Покончив с этим, он вытирает палец платком и закрывает крышку коробочки. Асгар, как ни в чём не бывало, молча наблюдает это зрелище.

Не открывая рта, Бахрами несколько раз делает вдох и отвечает:

– Господин Навари, вы конные, я пеший. Умоляю вас, не ломайте меня через колено и не ищите волоски в чашке с молоком. Что мне сказать? Прошли годы. Что бы я ни заявил, я, с точки зрения ханум, априори – убийца.

Асгар просил меня не вмешиваться и дать ему самому вести разговор с Бахрами. И я дала слово, которое сейчас держу, хотя искушение велико. Асгар берёт ручку и говорит:

– Начните откуда-нибудь, говорите.

– В тот проклятый день я хотел сдать моё табельное оружие, но дежурный по оружейной комнате отсутствовал. У меня был конфликт с начальством и состояние нервное. И с женой мы были в ссоре. Я ещё не вернулся домой, как начальник позвонил и приказал: бросай все дела и приезжай, есть важное задание. Дойдя до угла улицы Деразе, я увидел книжный магазин Мофида и зашёл, так как мне нужна была одна книга. В магазине я увидел Парвиз-хана и хотел уже уйти, когда он ухмыльнулся.

– Он что-то сказал? – спрашивает Асгар. – Оскорбление, ругательство?

– Нет, ничего такого. Не знаю, почему я в тот момент потерял контроль над собой. Я нацелил на него револьвер и потребовал извиниться. Градус спора поднимался. Господин Мофид остолбенел от изумления. Я хотел ударить его в грудь рукояткой, и тут револьвер выстрелил.

Асгар аккуратно записывает и замечает:

– То оружие, которое у вас было, нуждается для выстрела в двойном нажатии.

– Нет, клянусь душами всех умерших, я один раз нажал на курок. Так и в деле записано. Да и этот один раз был неумышленным.

– Даже в этом случае, – говорит Асгар, – обвиняемый должен быть осуждён за неумышленное убийство второй категории. Естественно, правомочность военного суда для вынесения такого приговора под вопросом. Уважаемый Генеральный прокурор принял это к сведению и подписал распоряжение о повторном рассмотрении дела.

– Я боялся тюрьмы, – говорит Бахрами. – И у меня была молодая жена. К тому же я понёс немалое наказание: меня лишили звания и отправили в ссылку; и умер мой отец. Если сейчас я повторно предстану перед судом, то что?! Я должен получить несколько приговоров?

У меня больше нет сил молчать, и я говорю:

– Вы сами хорошо знаете, что всё это вы специально запутали и что вы лжёте.

Асгар говорит:

– Тот факт, что господин Мофид был убит, разрушил всю ситуацию. В деле также есть большие документальные пробелы, что весьма затруднило судью.

Я добавляю:

– У каждого убийцы есть своя история. Истину нужно установить.

Бахрами, извинившись, закуривает сигарету. Он прилюдно жрал наркотики и совершил сотню грязных поступков, за которые не просил прощения, – а тут, видите ли, просит извинить! Он запрокидывает голову и выдыхает сигаретный дым кольцами. И говорит:

– Господин Йавари, вы – человек закона; известно, что