Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

— Распорядитесь сейчас же поставить клетки, — приказал Рудный.

Гуторович вскинул на него широко открытые глаза, не понимая, как поступить: его озадачило приказание Рудного.

— Вы серьезно?.. — замялся он.

— Вполне. Вы рискуете искривить раму.

— Я это знаю, — смутился Гуторович. — Но я уверен, что в таком состоянии паровоз провисит не более двух дней… Если бы он провисел, скажем, неделю — тогда другое дело… — набирая апломба, продолжал он. Но Рудный его перебил:

— Я вам приказываю немедленно исполнить мое распоряжение.

— Но… но… ведь я отвечаю за средний ремонт, — вдруг поднялся Гуторович, внезапно обидевшись. — Вы убиваете мою инициативу! Я сэкономил полдня на установке клеток. За это время бригада слесарей не стояла без дела…

— Я вам последний раз говорю, — не обращая никакого внимания на слова Гуторовича, продолжал Рудный, — распорядитесь сию же минуту поставить клетки. Иначе — это сделаю я! А я не хочу подрывать ваш авторитет.

— Хорошо, я сделаю это, — глухо и враждебно сказал Гуторович.

— Почему вы не представили сегодня суточного рапорта о состоянии паровозного парка? — спокойно спросил Рудный.

— Сегодняшнее состояние парка точно такое же, какое было вчера, — сказал уже грубо Гуторович, — а переводить бумагу на повторение одного и того же я нахожу бессмысленным занятием.

— Ваша обязанность — представить рапорт… Это никуда не годится… Я ждал до десяти часов вечера…

— А я вот тоже с утра сижу в этой дыре и еще не знаю, когда уйду домой, — уже всердцах сказал Гуторович.

— Надо помнить, что у нас у всех ненормированное время, — сухо ответил Рудный.

— Я это хорошо помню, но контора забывает, что половину рабочего дня приходится сидеть за составлением смет, отчетов, писанием разных бумажек и прочей белиберды. Это Сизифова работа! Это — волокита, бессмысленная, идиотская, никому ненужная. Я, молодой инженер, верчусь около двух канав, — двух канав, над которыми висят изъезженные и издерганные машины… Это не паровозы… это — кастрюли… А меня заставляют превратить их в мощные двигатели… И к тому же без всякого руководства, без всякой перспективы развития предприятия… Вертишься как белка в колесе, как сукин сын жаришься на сковородке… Я не хочу больше этой ловли блох… Я имею право на внимание к себе, я имею право требовать, чтобы мне предоставили все возможности для настоящей, творческой работы.

Рудный терпеливо слушал и, глядя на молодого инженера, вспоминал отрывки своего прошлого.

— Довольно! — остановил он, и в голосе его послышались нотки участия. — Я понимаю: вы устали? Не надо! — он помолчал и отряхнул шапку. Потом мягко и тихо сказал: — Я слышу от вас все это в первый раз. Мой долг — старшего товарища — помочь вам. Я готов поэтому в любую минуту дать вам нужный совет по всяким техническим затруднениям… А насчет клеток распорядитесь сейчас же!..

Гуторовичу вдруг стало неприятно от всего того, что он в припадке раздражения наговорил инженеру-начальнику. Ему было стыдно. Он уже негодовал на себя: почему он не послушал Рудного с первых же слов! «Несомненно, Рудный использует этот разговор в своих интересах! — подумал он с ненавистью и возмущением на самого себя. — Дурак, спичка…» Принявшись вместе со слесарями за клетки, он разогрелся на работе и с удовлетворением отметил как значительный плюс для себя свое участие в черных работах, к которым, между прочим, никогда не прикасался Рудный, — «Знаем мы этих старых спецов… Поскобли его — вредителя увидишь», — думал о Рудном Гуторович, работая у шпал с бо́льшим жаром и воодушевлением, чем требовали того клетки.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Сенька Новиков и Андрей Шкутов шли по путям. Обнявшись, они пели хрипло и тяжко, точно волокли вагонетку.

— И по винтику, по кирпичику

Мы поставили этот завод…

— Эй, Венька!.. Екимов!.. Вень!.. — остановился вдруг Андрей, заметив проезжавшего на лыжах подростка.

Запыхавшийся, веселый, дышащий паром, Венька остановился, упираясь палками в снег.

— Чего? — вызывающе отозвался он.

— Постой!.. Ты особенно не того… не чевокай!.. А ты постарайся-ка, братец, раздобыть нам… того… полфедора…

— Ну, выдумал тоже! — высокомерно уронил Венька.

— Ты, братец, потише!.. Старшего двоюродного брата должен ты ублажить, аль нет?

Венька подумал, надвинул на самый лоб шапку, потом сдвинул ее на затылок и поерзал по снегу лыжей. Видимо, он обдумывал что-то серьезное и решительное.

— Ну, чего же ты молчишь?

— А полтинник дашь? — наконец открыл он свой секрет. Андрей вынул кошелек, отсчитал деньги, прибавив полтинник Веньке. Тот, сняв лыжи, моментально скрылся.

— А мне сейчас на дежурство, — уныло сказал Шкутов.

— Ерунда! Часик поспишь — и будешь работать, как миленький. Старик Серов — хороший старик! Поймет…

— Зам… Зам-мечательный механик! Это правда, — пробормотал Шкутов… — Р-ред… редкостный ч-ч… ч-чело-век…

И он запел:

— Ой, чокай, пока молод,

Пока девушкам любой…

— Я вчера чокнул! — вдруг, что-то вспоминая, сказал Сенька. — И здорово! Во как!

Андрей повернул к нему лицо:

— И врешь!

— И не вру!.. Хочешь, скажу?

— Скажи!..

— А если не скажу?.. О таком, брат, нельзя трепать!.. — вдруг опомнился Сенька.

— Ты не трепись, а скажи!..

Сенька выдержал длительную паузу, звучно плюнул и снова повернулся к Андрею.

— Только тебе одному, — остановился он, глубоко вбирая воздух, — тебе одному, и никому больше… А ты молчи! Ты должен молчать, как Савур-Могила!.. Понимаешь?

Андрей, раздраженный любопытством, боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть принятое товарищем решение.

— Так вот, — проговорил тот, но круто оборвал речь, взял за плечи Андрея и потянул его ухо к себе.

Тот застыл на месте. Казалось, он не ожидал, не верил тому, что прошептал ему приятель.

— Не может быть? — наконец произнес Андрей. — Ты врешь?

— Дурак, — уронил Сенька. — Если уж на то пошло, то изволь — все по порядку.

Сенька теперь казался окончательно протрезвевшим. Но его раздражал этот пьяный, длинноносый, угрястый парень, раздражал потому, что он посмел заподозрить его в таком деле, в котором он считал себя всегда победителем. Он готов был поклясться чем угодно, наговорить правду и неправду, лишь бы удержать за собой славу удачника у девушек.

— Но как же Алешка Юртанен? — продолжал изумляться Андрюха. — Ведь он тебе не простит… — проговорил он, все еще не в состоянии подавить своего изумления.

— Алешка — теленок! — оборвал его Сенька и щелкнул портсигаром.

Они закурили.

— Алешка любит ее, Александру Николаевну, ну, а любит, так, значит, и не заподозрит чего-либо такого… Влюбленные всегда такие. Я, брат, механику любви знаю, я, брат, изучил ее до тонкости!.. — тоном прожженного донжуана убеждал Сенька.

— И все-таки ты врешь! —