Тристания - Марианна Куртто

Рыбаки выходили в море, ловили рыбу, работники завода резали ее на куски и раскладывали по банкам. Весна, лето, осень, зима. Тристанцы собирали яблоки, убивали крыс, месяц катился за месяцем, солнце садилось где-то за домом, с каждым днем все дальше. Берт и Марта садились за стол, с каждым днем все дальше друг от друга, они хотели быть вместе, но теперь у них ничего не получалось: они не знали, как извести горечь, в которой мысли увязают, точно мушиные крылышки в дегте.

Как помочь Марте, такой молодой и сильной? Выходит, на самом деле она не поправилась от той болезни?

Снаружи она выгладит невредимой, а внутри нее растет шерсть, окрашенная красными водорослями.

Наконец корабль все же пришел.

Наконец гора распалась так же, как однажды распалась Марта, и теперь Марта стоит на борту корабля и думает о семенах, которые море переносит с острова на остров. Думает о Берте, о последней ночи на острове: она была такой же сладкой и потной, как те ночи в самом начале. А утром все снова прошло.

Берт остался искать мальчика, хотя тот и не сын ему, хотя тот и ненавидит Берта со всей силой своего детского сердца.

Но держит эту ненависть в секрете.

Марта размышляет о мальчике, о том, не выпала ли дверь из петель, о том, не поранило ли мальчика стеклом. Нет, Марта не верит, что Джон в беде: он знает остров, и хотя Джон пришел в этот мир из черноты, в нем пульсирует яркий свет жизни.

Марта отгоняет от себя мысли о текущей лаве и о том, что у мальчика нет огнеупорной кожи.

О том, что у Берта нет одежды, которая защитила бы его от этого мира.

Корабль подплывает к Тристану, но ветер дует с севера.

Марта знает, что это означает; она знает, что Лиз тоже знает, и видит, как та сердится. Но что толку негодовать на ветер, что толку ругать жизнь, которая уносит все самое дорогое, по одному предмету за раз, а потом забирает и самого человека?

Кто-то говорит:

— Поселок выглядит таким мирным и спокойным.

Но все видят, что консервный завод погребен под лавой.

Ближайший к заводу дом постигла та же участь, и Марта чувствует, как что-то под ее ногами рушится: прочный фундамент, на котором она стояла всю свою жизнь, разлетается на куски. Затем Марта вспоминает, что никакого фундамента под ее ногами нет и не было, а было только пористое и расползающееся дно, был дом, в котором ей дали упасть и в котором ей пришлось стать взрослой, хотя она была ребенком.

Простыни так никогда и не отмылись, запах рыбы не ушел, хотя Марта ушла.

Ветер дует с севера, и никто не попадет на берег. Кто-то говорит:

— Делать нечего, придется плыть дальше. Женщина пытается перелезть через перила.

Но ее затаскивают обратно на борт, прижимают к нему.

Ей говорят:

— Расслабься.

— Все образуется.

— Мальчик найдется.

Корабль ждет, но ветер не меняется, и дальше уже ждать нельзя.

Они продолжают путь.

Напоследок Марта видит холм, который поднимается из склона вулкана, точно прорвавшееся сквозь кожу сердце.

11

Англия, октябрь 1961

Ларс

Проснувшись воскресным утром, я чувствую себя более одиноким, чем небо.

Странно: Ивонн рядом нет. Она всегда спит дольше моего.

Опускаю ноги на пол, который пышет холодом. Иду в кухню, уверенный, что Ивонн сидит за столом, обхватив пальцами горячую чашку; я мерзну, — скажет она и плотнее закутается в тонкую шерстяную кофту.

Несу ей кофту потолще.

Но Ивонн в кухне нет, посуда с остатками ужина лежит в раковине.

Я мою посуду, разогреваю вчерашнюю еду в духовке и ем прямо с противня.

Ивонн заявляется домой ближе к вечеру. Слышу, как неторопливо она разувается у двери, стараясь отсрочить нашу встречу.

Затем Ивонн встает в проеме между прихожей и кухней, а я встаю в проеме между кухней и гостиной и спрашиваю:

— Где ты была?

Она проводит рукой по волосам и отвечает, что ходила гулять.

— Прогулялась до луны и обратно?

— Сначала по магазинам, потом по берегу.

— Ты никогда не бываешь на берегу, — говорю я. Это правда: Ивонн ненавидит ветер и однообразие волн.

— Ну, а сегодня побывала. Я и не знала, что на это требуется отдельное разрешение, — отвечает она и входит в кухню.

Присутствие Ивонн причиняет боль и заполняет время. Ее власть надо мной подобна влиянию магнитных полей на птиц: я подчиняюсь ей столь же инстинктивно и безусловно.

— Не требуется, — качаю головой. — Ведь это я вынудил тебя переехать сюда, а значит, ты вправе делать все, что тебе вздумается.

Ивонн замирает посреди кухни и смотрит на меня так, словно бросает нож.

— Это еще что за новости? Я хоть раз на что-то жаловалась?

— Вслух — нет. Твоя тактика — молчаливое обвинение.

— Не выдумывай. Если тебя мучает чувство вины за то, что произошло в твоей жизни до меня, я ничем не могу тебе помочь. Но взваливать все на мои плечи не надо.

Ивонн разворачивается, идет к кухонному шкафу и достает стакан. Открывает кран, даже не проверяя пальцами температуру воды, потому что знает: перед нею все двери распахиваются сами, все складки на ковре расправляются, а стакан, который она выпивает до дна, наполняется вновь.

— Я ничего не взваливал на твои плечи, а лишь поддерживал тебя за них. В одиночку ты бы не справилась.

— Откуда тебе знать? По-твоему, до нашей встречи я вообще не жила?

— Ну почему, жила, еще как жила. Вместе с разными денежными мешками, один другого толще.

— Катись к чертям! — Ивонн резко ставит стакан на стол. — Если ты недоволен тем, что я гуляю одна, — не знаю, что и сказать. Если ты вдруг не заметил, здесь, в Англии, женщины имеют право ходить по улицам одни. Тебе, конечно, это может показаться чересчур прогрессивным.

— Катись сама к чертям. В полном одиночестве. А если понадобится помощь, папочка тебя спасет.

Опять этот взгляд-нож: он даже острее предыдущего.

— Спасет, не сомневайся. Кстати, меня мой отец никогда не бросал.

С этими словами Ивонн выходит в