Аромат изгнания - Ондин Хайят

Доля детства, разумеется, оставалась во мне, и я продолжала играть в саду, умиляясь всяким пустякам. Несколько лет назад папа установил в доме обычай, который один мог бы раздуть угли детства в самом холодном сердце. Раз в году мы имели право на день «да», целый день, когда свобода была на расстоянии вытянутой руки. Все было нам позволено, мы получали подарки, и в ожидании этого дня сердце билось чаще. За неделю до него наша богатая фантазия рождала самые безумные идеи, и мы – Пьер, Мария и я – соревновались в выдумках. Мы неизменно расходились, не представляя, что придумает каждый из нас. В том году я получила тетрадь в кожаной обложке и бутылочку красных чернил. Я попросила Жиля написать что-нибудь в моей новой тетради и с волнением прочла алые буквы: «Луиза и Жиль – навсегда», обведенные сердечком.

Приближалась зима. Кончились долгие дни, овеваемые теплым ветром. В доме царила суета. Надо было сделать запасы на зиму, которая обещала быть особенно суровой. Повалил снег, не давая нам выйти. В доме чистили кабачки, баклажаны… Все это хранили на чердаке. Зерна пшеницы кипятили и сушили, потом очищали и смешивали с холодным кислым молоком. Мы называли это «тархана». Эти запасы кормили нас всю зиму. Дни становились короче, и наконец оставалась лишь тонкая полоска света. Я ненавидела зиму, в доме было холодно, несмотря на все усилия деда повысить температуру. Я ложилась спать дрожа, и с радостью куталась в многочисленные одеяла, которые раскладывала на моей кровати Алия. Проснувшись, я ощущала колючий холод в доме, и нам требовалось много времени, чтобы согреться. Под вечер мы с Марией усаживались у камина и смотрели, как идет снег, защищенные ласковым теплом огня. Мама играла на пианино, и большая гостиная озарялась мягким оранжевым светом.

Я помню Рождество моих тринадцати лет, в 1914-м. Дедушка велел нам приготовить, как и каждый год, тюки с одеждой для самых бедных. Мы относили их в церковь накануне Рождества. Стоял колючий холод, и я изо всех сил призывала лето. Город жил в постоянном возбуждении, ибо слухи о войне все росли. Еще до того как она разразилась в Европе, правительство, опасаясь объединения армянских националистов с русскими, послало жандармов в города и деревни, чтобы реквизировать оружие. Их интересовали только армяне. Ни турки, ни курды, ни черкесы сдавать оружие были не обязаны. Мараш не стал исключением, и всем пришлось сдать оружие и боеприпасы. Дед только благодаря своим связям избежал этого, и я узнала, подслушивая под дверью, что он, серьезно рискуя, согласился прятать оружие в доме под полом. Генеральные инспекторы из Европы, недавно назначенные в армянские области, были высланы, что посеяло панику среди армянского населения. Война еще не была официально объявлена, и мы ничего не подозревали, но Османская империя уже приступила к всеобщей мобилизации и создавала грозную «Специальную организацию», призванную координировать программы истребления. Двадцать девятого октября 1914 года Турция объединилась с Германией и вступила в войну с Антантой. Так что это Рождество было омрачено страхом. Все христиане города собрались в церкви для общей молитвы. Люди всех возрастов и всех положений молились с одинаковым пылом. Царящая в храме атмосфера окрылила меня. Нам дали свечи. Я держала свою высоко, чтобы Бог хорошо разглядел ее с небес. Жиль взял меня за руку. Каждый молился изо всех сил. Но Бог, видно, был очень занят в тот вечер, потому что ни одна из наших молитв не была услышана. Мы еще не знали, что скоро будем гонимы сквозь хаос и что все наши мечты пойдут прахом. Мы возвращались всей семьей со службы с легким сердцем, даже засыпавший город снег не был нам помехой, а потом мы обменивались подарками под большой елкой.

Жиль провел каникулы с нами. Я любила его всей душой, и, несмотря на наш юный возраст, мы с ним часто говорили о будущем. Мы поженимся и будем строить завтрашнюю Армению. Его увлекала политика. Он слушал все, что о ней говорилось, и особенно интересовался партией Дашнакцутюн, созданной в 1890-м. Он говорил, что вступит в нее, когда вырастет, и что Армения должна стать независимым государством. Дедушка часами беседовал с ним, объясняя, что в правление Абдул-Хамида все подвергалось цензуре – пресса, слово, литература – и что было запрещено употреблять слова «партия», «Армения», «свобода», «независимость»… Когда младотурецкое правительство свергло его в 1909-м и к власти пришел комитет «Единение и прогресс», руководимый Энвер-пашой под эгидой нового султана Мехмеда V, в армянах проснулась надежда. Конечно, резня в Адане поколебала их доверие к новому правительству, но всем хотелось верить, что это всего лишь последние содрогания старой империи. Младотурецкое правительство дало стране новую конституцию и надежду на лучшую участь всем меньшинствам. Даже партия Дашнакцутюн, способствовавшая их приходу к власти, поверила в перемены. Но вскоре появились тревожные знаки, и даже самые восторженно настроенные вдруг стали осторожнее.

Трудности деда росли день ото дня, потому что турецкое правительство требовало поставок, ничего не платя. Однажды я даже услышала, как дедушка сказал папе, что малейшее нарушение нас разорит, так что следует быть осторожными. Папе пришлось поехать в Дамаск с ценными подарками и хвалебной рекомендацией за подписью военных властей Мараша. После многочисленных демаршей и долгого обмена телеграммами с Константинополем ему все же удалось добиться оплаты, за вычетом 25 % реально причитающейся суммы. Дед сказал, что это пустяки, главное – что мы выиграли дело. Он выглядел ужасно озабоченным. Я часто приходила к нему в кабинет, пытаясь вытянуть из него хоть какую-то информацию. Он был неразговорчив – видно, не хотел тревожить меня еще сильнее. Он старался, чтобы разные сообщества могли прийти к согласию, и теперь чувствовал растущую угрозу этому шаткому равновесию. Седьмого апреля 1915 года город Ван восстал и установил временное армянское правительство. Реакция была немедленной и несоразмерной. Сославшись на якобы сыгранную армянами роль пятой колонны, младотурецкое правительство приняло решение, которое разбило наши жизни о стены ужаса.

* * *

Подожди немного, я не могу больше говорить. Я смотрю на небо, такое голубое, и не могу поверить, что этот кошмар действительно имел место. Земля так тиха сегодня… Дорогая моя детка, ты доказательство жизни, того вопроса, который не перестает задаваться. Он уходит корнями в землю и неустанно пишется в облаках. Мы не зря боролись все эти годы, ведь мы породили будущее, то будущее, на котором запечатлевается каждый твой шаг. Мы завоевали мужество