Аромат изгнания - Ондин Хайят

колючках отчаяния. Я смотрю на тетради со стихами, единственные следы моего прошлого. Они – ее верные свидетели. Мне кажется, что я только начинаю жизнь, а ведь я уже переступила ее порог. Все пережитое лишь готовило меня к тому, чем я в итоге стала. Понадобилось столько гроз, столько молний, чтобы расколоть небо моих убежденностей и погрузить звезды одну за другой во мрак! Столько было бессонных ночей, и вкус прощания наполнил мои закрома. Тучи ушли с затянутого горестями неба, и я смогла вновь услышать мелодию тех зачарованных дней. Я принадлежу земле, так истерзавшей мою душу. Я – хрустальное создание, надколотое бездной. Я так хотела вырасти, идти быстрее своей жизни. Свобода была иногда так близко – только руку протянуть, однако я не могла ее схватить. Я пыталась бежать за ней по извилистым тропкам абсурда, но мне было не угнаться. Моя душа всегда была свободна, но тело держало ее в тенетах плоти. Она, как птица в клетке, билась о стены невозможного. Действительность всегда марает мечту, и все же надо снова и снова мечтать. Нырять в эти бездны, видеть, как тает каждая частица твоей веры. Лежать с перебитыми крыльями в окружении стен и оград, но уметь терпеть, имея единственным союзником дыхание ночи. Кто нас этому учит?

Я едва не исчезла совсем, поглощенная равнодушием. В самом потайном уголке я разбила свой лагерь, где залечивала раны. Всматриваясь в себя, я вижу огромные шрамы, навсегда изменившие мои леса. Сегодня я лечу над перекопанной поляной моей жизни… Не важно, что наши ветви хрустят и ломаются на ветру, дитя мое, ведь ты хочешь собрать с них немного памяти времен. Ты несешь эту историю в себе, ты – продолжение воспоминаний. Сердце надо питать, чтобы оно могло взлететь и объять зарю своей доброты.

Я сижу у окна жизни и краду немного голубизны у неба. Очертания моего тела теперь неопределенны, я живу в каждом из кедров, что высятся передо мной. Я наконец стала всем – всем тем, чем так стремилась стать. И сегодня я вспоминаю…

9

Когда мне исполнилось двенадцать, мое тело внезапно изменилось. Равнины вдруг стали округлыми холмами, и это смутило меня, потому что сначала я не знала, что делать с новым пейзажем. Мне пришлось отправиться в экспедицию, чтобы мало-помалу исследовать его рельеф. Как будто внезапное землетрясение необратимо изменило мою географию. Эта резкая перемена не обошлась без боли, и острые углы сгладились лишь спустя некоторое время. Чистый ручей, протекавший во мне, однажды расцвел маками. Алия, наша служанка, объяснила мне, что он будет окрашиваться красным каждый месяц. Я не рассказала об этом Марии, чье тело было по-прежнему хрупким. Я завидовала ей, ведь она оставалась той, кем была всегда, и бегала по саду, гоняясь за бабочками. Я, конечно, тоже осталась кем была, но несказанная печаль порой сжимала мне сердце, и мне понадобился почти целый год, чтобы обрести такие нужные мне ориентиры. Мое восприятие изменилось, и это волновало меня, потому что чувствительность была главной моей ценностью. В этот год я была в разладе со всем тем, из чего состояла жизнь. Это был бесплодный год для моей поэзии, мне не удавалось облечь чувства в слова. Сказалось это и на моих отношениях с Жилем. Между нами повисло смущение, и я реже приглашала его в свою комнату. Его тело тоже изменилось, он очень вырос, а голос зазвучал ниже, чем прежде. Характер у него стал еще тверже, и он теперь отлично умел высказывать свое мнение. Он много читал. Сиротский приют больше не тяготил его, потому что впереди виднелся выход. Весь этот год я жила в постоянном дискомфорте, жалея о прежней маленькой девочке, гонявшейся за беззаботностью. Сад тоже казался мне другим, он будто уменьшился, и я с трудом узнавала места, где столько раз находили приют мои детские грезы. Зачем расти? Как бы я хотела, чтобы ничего не изменилось! Неужели нет способа остановить время и навсегда остаться ребенком? По утрам мне стало тяжелее просыпаться, как будто мое выросшее тело было нагружено камнями. Куда девались легкость и невинность?

Смирившись наконец с моим новым телом, я вольготно расположилась в нем. Оно стало моим домом, и я ухаживала за ним, следуя советам Алии, которая дала мне крем и другие женские средства. Я любила расчесывать волосы, одна в своей комнате по вечерам, перед большим зеркалом, которое папа привез из Франции. Это было зеркало в полный рост, и я удивилась, впервые увидев в нем свое отражение. Я привыкла видеть себя мечтательной, встрепанной девочкой, но, когда в зеркале отразился мой новый образ, пришлось признать очевидное. Я увидела девушку с серьезным выражением лица, которую не сразу узнала. Давало ли это тело в зеркале точное представление о той, кем я была на самом деле? Откуда эти изгибы, этот цвет волос и кожи? Откуда эти светлые глаза, этот рот и эта улыбка? Можно ли измерить мою душу по рельефу тела, или они никак не взаимосвязаны? Я снова почувствовала себя потерянной и побежала к деду, который всегда стоял на перекрестке моих сомнений. Только он один мог в любых обстоятельствах развеять их.

– Дедушка, вправду ли я похожа на то, что я есть?

Он задумался, вынашивая свой ответ.

– Ты была бы совсем другой, родись ты в Африке. Но выражение, написанное на твоем лице, похоже на то, что ты есть. Не важны холмы и долины, большие или маленькие, не важен цвет, ведь все определяется чувствами. Эти чувства рождаются в твоем сердце, поэтому они – выражение того, что ты есть.

Итак, я могла родиться маленькой и другого цвета, но это не главное. Форма иллюзорна, моя плоть лишь была залита в матрицу, которая могла быть совсем другой. Но то, что я делала с этим материалом, определяло меня и походило на меня по-настоящему. Моя грусть, мой смех, выражение моих глаз были фрагментами меня, они запечатлевались в моей плоти и преображали ее. Мне нравилось обо всем этом думать. В очередной раз объяснение деда развеяло мои сомнения.

– А детство? Куда оно уходит, когда вырастаешь? – спросила я.

– Оно никогда не уходит. Это мы его гоним. Расти – значит познавать мир. Если не беречь свою невинность, действительность уничтожает ее. Надо беречь способность смотреть как в юности, ведь по-настоящему взрослым становишься только тогда, когда способен чувствовать как дитя, а взлететь можно, лишь укоренившись в действительности, –