Когда налетел норд-ост - Анатолий Иванович Мошковский

Быстро темнело. Солнце село в пепельную тучу, лежавшую на горизонте. Почти с ненавистью смотрел Дмитрий на гору рыбы в лодке. Лодка и без того перегружена — волны время от времени перехлестывали через ее борт, — и главная работа Кольки теперь заключалась в вычерпывании воды. «Вот так и человек, — подумал вдруг Дмитрий, вспомнив последний разговор о лорде, — собирает, копит, терзается, что у него меньше, чем у других, тратит все силы души и ума, чтоб обогнать конкурентов или соседей, не зная того, что все это — только тяжесть, которая помогает ему неуклонно идти ко дну… Станет заливать больше — выбросим рыбу за борт, — решил Дмитрий и про себя холодно отметил: — Эге, брат, и тебе жалковато сделать это сейчас, и ты, видно, не гарантирован от болезни, которая разобщает людей».

Дмитрий обернулся, и ему показалось, что берег стал чуть ближе. Вернее, не берег — он совсем скрылся в опустившейся темноте, — просто какие-то огоньки, очевидно береговые, стали постепенно приближаться и расти…

— Дай мне! — попросил Колька.

— Вычерпывай воду! — крикнул Дмитрий.

Скоро ветер чуть стих, но грести приходилось с прежней силой.

Жене чуточку стало легче. В позе ее не было уже беспомощности, но она молчала. Неужели все еще сердится? Вряд ли. И Дмитрий подумал о ней с необычайной, пронзительной нежностью, болью и благодарностью за все, что у них было, есть и еще будет, за ее доброту, красоту и доверчивость. Он понимал, что Женя мучается не только потому, что ей плохо, но и потому, что они видят это. Боже, как непохожа она на других, как непохожа!..

Часа через четыре Женя впервые о чем-то спросила Кольку, и тот в полной темноте полез в рюкзак за термосом. Тускло светили звезды. Было сыро, неуютно. Тупо ныли суставы. Дмитрий слышал, как Женя наливает в крышку термоса чай и пьет короткими глотками, как Колька завинчивает крышку.

Колька сидел в лодке, сгорбившись от усталости, и вспоминал мать, тот день, когда она, официантка ресторана «Джубга», пришла к дому не одна, а с каким-то громадным толстым дядькой с седоватым ежиком на круглой голове. Он был краснолиц, губаст и сильно навеселе, громко хохотал, несмотря на то, что поблизости сновала с кастрюлями бабка и настороженно выглядывал из летней кухни дедушка. Колька сидел в углу двора и видел этого дядьку в падающем из окна свете. Он казался очень пожилым по сравнению с тридцатитрехлетней матерью, худенькой, подвижной и еще красивой. Кольке неприятно было слышать ее хихиканье. Толстяк был не первым, кто провожал мать из ресторана. Правда, другим она не позволяла — Колька сам это видел — приблизиться к калитке, а этот, видно, оказался таким настойчивым, что даже проник во двор. Планы его заходили и дальше. Но здесь они наткнулись на прочное сопротивление матери.

Толстяк приходил еще много раз, вполне официально познакомился с бабкой, дедушкой и Колькой, рассказал, что работает не то директором, не то замом какой-то гостиницы в адлеровском аэропорту, что у него двое детей, а жена умерла. Скоро он увез мать к себе в Адлер. Колька вспомнил последнюю встречу с ней и вдруг подумал: очень жалела бы мать, если бы он сегодня утонул?

К берегу они пристали рано утром, когда уже рассветало и море чуть утихло. Был сильный накат. Дмитрий спрыгнул в воду и принялся подводить лодку к камням. Потом, когда стало мелко, в воду спрыгнул Колька, а за ним и Женя. Втроем они вытащили лодку на мокрую гальку, куда не доползала пена. Огляделись. Над ними нависла отвесная каменная стена с косо уходящими в глубину моря черными и серыми слоями. Кое-где на ее уступах росли кусты и деревца. Вверху зеленел лес. Дико и пустынно было вокруг.

— Где мы? — спросила Женя.

— Надеюсь, не в Турции, — отозвался Дмитрий.

Женя попросила у него расческу и стала причесываться.

Колька молчал. Хмурый и озабоченный, он собирал выброшенные на берег доски, палки, кору. Потом за большим камнем разжег костер.

— Хорошо прогулялись! — Дмитрий вытер ладони о рубашку и подвигал руками и ногами. — И зарядка сегодня не нужна.

Колька занялся рыбой. Вид у него был отчужденный.

— Где ж мы все-таки? — спросил Дмитрий у Кольки.

— Вблизи Архипки.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Колька больше не сказал ни слова.

Он чистил рыбу на обломке доски и думал, как злорадствуют сейчас Андрюшка с Лизкой! Вечером, накануне отплытия, Колька сидел у калитки. К нему подсела разряженная Лизка, извлекла из лакированной сумочки — кто-то подарил — блестящую кругленькую пудреницу, открыла ее, вытащила пуховку и стала водить ею по носу, а пудреницу дала подержать Кольке. Ему было стыдно держать пудреницу, и он озирался по сторонам — не увидел бы кто из ребят. Откуда-то появился Андрюшка. «Не помешаю?» И здесь по своей дурости Колька признался, что завтра они втроем уходят в море за ставридой. Андрюшка очень разозлился: его редко кто брал в море. «Вчера Генка с причала на закидушку знаешь сколько поймал? Во! Зачем еще в море ходить…» — «Точно, — подтвердила Лизка, — три вот такие кефалины… А ты не огорчайся, Андрюша. Стоит ли…» «Эге, да они уже, кажется, снюхались», — подумал Колька, но почти не ощутил ревности. Он сунул Андрюшке пудреницу: «Подержи, пока она…» — «Давай-давай», — Андрюша почти вырвал из его рук плоскую коробочку. У Кольки растаяли последние намеки на ревность. Он ощутил невероятную легкость, избавившись от пудреницы. «Вот он-то был бы доволен, если бы я утонул, — неожиданно подумал Колька, — но я назло ему и всем таким, как он, не утонул и никогда не утону и не умру, и вечно буду жить, да-да — вечно!»

Рыбу Колька отваривал в черпаке — большой консервной банке. Женя сидела в сторонке, Дмитрий решил не докучать ей и лег чуть поодаль на гальке.

Только сейчас почувствовал он усталость и даже боль во всем теле. Лежал и смотрел, как пламенеют в солнечных лучах тучки, как разгораются верхушки сосен на краю каменной стены.

Глава 19

СЛЕЗА, УПАВШАЯ НА КАМЕНЬ

Скоро Дмитрию наскучило так лежать, он перевернулся на живот и посмотрел на Женю: она склонила в какой-то грусти или заботе голову, тщательно расчесанные каштановые волосы беспомощно падали на плечи. Сердце его сдавилось.

— Женя, иди сюда, — позвал он.

Она неторопливо присела рядом, обхватив руками колени, и молча смотрела не на него, как раньше, как всегда, а на