Блок № 2 - Нинни Хольмквист

Мы с Эльсой несколько часов играли с четырехлетней девочкой и полуторагодовалым мальчиком. Построили домик из стола, подушек и покрывала и организовали чаепитие с тортом для кукол, но потом на нас напали террористы и всех поубивали. Затем девочка решила, что мы были только ранены, поэтому пришлось поиграть в больницу, где нам наложили пластыри и повязки, и мы снова продолжили игру в куклы. Но тут понадобилось прерваться, потому что мальчику вдруг срочно захотелось в туалет. До туалета мы добежать не успели, и поэтому переодевали его из красных штанишек, которые ему так нравились, в зеленые, которые он терпеть не мог. Ребенок начал вопить — и вопил, пока Эльсе не пришло в голову, что это же военные брюки и что как раз пора снова играть в войнушку, и мальчик, которого звали Улав, мигом успокоился. Девочку звали Кристина, и я просто в нее влюбилась.

На следующий день нас развели по маленьким комнаткам, где по одному расспрашивали о том, что мы чувствовали, оказавшись наедине с детьми. В комнатке были только стол, два стула, записывающее устройство и телевизор с проигрывателем. Со мной разговаривала женщина моего возраста, полноватая, со спокойным, уверенным взглядом. В другой ситуации она бы мне понравилась, но не в это утро.

Весь прошлый вечер и всю ночь меня не отпускала ноющая боль в груди и в животе, которую я обычно испытывала, когда думала о Джоке. Борясь со слезами, я отвернулась от Юханнеса в постели, но он, разумеется, понял, что что-то не так, и безуспешно пытался меня утешить. Я не хотела говорить об этом, но у всех врачей был доступ к нашим медицинским картам, и эта женщина знала, что в юности я сделала аборт. Как же у нее хватило совести спросить, как я отношусь к детям, принимая во внимание тот факт, что я сделала аборт! Я отказалась отвечать, и тогда она включила проигрыватель:

— Посмотрите на это, Доррит!

На экране появилась зеленая картинка, словно снятая подводной камерой. Я уже ожидала увидеть рыб, морские звезды, водоросли и кораллы и, наверно, водолаза с кислородной трубкой, но через пару секунд поняла, что это не морское дно и не аквариум, а комната, зеленая спальня с зелеными людьми в зеленой двуспальной постели, заснятая на специальную камеру. Сначала они лежали тихо, один на спине, другой — на боку, потом раздались всхлипывания и за ними шепот: «Доррит?.. Любимая, что случилось?»

И я увидела, как Юханнес насильно заставил меня повернуться к нему и как мои всхлипы перешли в слова и предложения, сперва неразборчивые и отрывистые, потом вполне различимые. Я была поражена качеством звукозаписи.

Женщина нажала на паузу, повернулась и внимательно посмотрела на меня. Мы сидели молча. Она — сложила руки на коленях и внимательно смотрела на меня, я — застыла как труп. Я молчала так долго, что внутри словно все опустело, мне стало абсолютно все равно, и когда наконец прозвучал вопрос, я механически начала пересказывать все события вчерашнего дня, все свои мысли и чувства…

19

Время шло. Время летело. Дни пролетали как воздушные шарики. Они заполнялись пустыми часами перед компьютером под картиной Майкен, часами, проведенными в экспериментах и исследованиях, часами на прогулках, в спортивном зале, в бассейне, в кабинете психолога, в маникюрном кабинете, на массажном столе и в сауне. Вечера были заняты кино, библиотекой, ужинами, разговорами. Ночи пролетали, заполненные занятиями любовью, шепотом, поцелуями и снами. Дни и ночи превращались в недели, недели — в месяцы. В конце каждого месяца появлялись пять, шесть или семь новых жильцов, и снова был праздник с танцами и развлекательной программой. Каждый месяц сколько-то жильцов уходили, чтобы больше никогда не вернуться. Среди них все чаше оказывались мои знакомые. Но я не могу вспомнить, когда точно они уходили из моей жизни. Не потому, что я все забываю, нет, но память избирательна, к тому же в нормальной жизни она опирается на времена года: именно к ним привязаны наши воспоминания. Я помню, например, что отца хоронили осенью: клены на кладбище были красно-оранжевыми, на улице свежо и прохладно, а небо — ярко-голубое и без единого облачка. А мама умерла в начале следующего лета, когда рапс только зацветает, а школьники уходят на каникулы. Я пом ню, что Нильс впервые пришел ко мне в гости ранней весной, потому что показывала ему подснежники, и я помню, что он не хотел верить, что это и в самом деле подснежники, так как почему-то думал, что их истребили; и мне пришлось пойти в дом за книгой по ботанике, чтобы доказать ему это. Я въехала в свой дом поздней осенью, когда поля опустели и тяжелые комья глины застыли в предвкушении первого снега. В ту же зиму у меня появился Джок. Я помню, как убирала снег с ветрового стекла и расчищала дорожку к машине, прежде чем поехать за ним в собачий приют. Но когда вспоминаю свое пребывание в Резервном банке, памяти не на что опереться, потому что здесь нет времен года. В Блоке есть только дни и ночи. Единственное, что здесь меняется, это свет и тьма. В нашем зимнем саду все всегда цветет или зацветает, но ничто не вянет, не сохнет и не умирает. В нашем зимнем саду никогда нет зимы.

Однажды после ланча я совершала привычную прогулку по саду и оказалась в цитрусовой роще. Я бродила между деревьев, словно сошедших с полотен импрессионистов, и думала о Майкен и Джоке: о Майкен — потому что она обожала импрессионистов; о Джоке — потому что ему понравилось бы поднимать в воздух облачка белых лепестков. Я подняла глаза вверх и смотрела, как эти лепестки, словно белые снежинки в безветренный день, медленно кружились и падали мне на волосы, на лоб, на брови, на ресницы, на губы… Я стряхнула их и огляделась. Мужчина в круглых очках и униформе сотрудника стоял в отдалении и наблюдал за мной. Поттер.

— Привет! — крикнул он и помахал мне.

Подойдя ближе, спросил:

— Как дела?

— Хорошо, — ответила я. — А у тебя?

— Ну… — он уставился в землю и сделал глубокий вдох. — Это ужасно — то, что произошло.

— Ты об Эрике и других?

— Да. Таких ошибок не должно быть! Не важно, тестируют ли эти препараты на «ненужных», или на крысах, или на обычных людях. Это просто безответственно, мерзко, гадко… расточительно… — от волнения юноша не мог подобрать слов.

— Да, — согласилась