От фонаря - Владимир Аркадьевич Гандельсман

точнее – они сочиняли меня, стихи, которых сейчас не помню, но суть их была в ощущении цельности, в том, что раствор мира схватился, в соединенности всего со всем, – стакана молока, подносимого к губам, с лазуритом неба, – в переживании мира как замысла, в обоснованности без обоснования, – и даже мимоходом увиденная дикая картина: вцепившаяся друг в друга казахская семья: жена в волосы пьяного мужа, дочь в пьяную мать, и все это кренилось в проеме какого-то сарая, – смотрелась как фреска, – суть возникала поверх влюбленности, но вела к ней влюбленность в Марию, чувство было тем самым проводником большего, а физическая, рабская усталость каким-то чудом давала право говорения. Может быть, потому, что во всем организме живым оставался только голос.

Поэтическому голосу не требуется логический ход мысли. Стихотворение – это «озеро, стоящее отвесно». Строка Мандельштама хороший пример еще и потому, что она совсем не о стихах, но – как это бывает у него – заодно и о них, она атом, дающий одномоментный срез Вселенной. В обход логики, в метафорическом отрыве, такие строки просверкивают сразу во всех направлениях.

Согласен, «понимание» – неудачное слово, просто мания какого-то пони. – А озарение? – Ну, знаешь ли… – Тогда ищи сам. – Я хочу сказать, что открывается внезапное знание, и поэтому оно – сокращенно говоря – вне-знание. – Что это значит? – Это значит, что оно не сумма твоих предыдущих знаний. – Ты хочешь сказать, что поэзия не ищет, но сразу находит. – Да, никакого искательства, особенно богоискательства. Выпадаешь в открытое окно истины, а значит, выпадаешь вверх, – и все. – Пальцем в небо? – Да. Первая строка – это безошибочная обмолвка. Сказал не то, что хотел, а что сказалось. А дальше – держи обмолвку в непогрешимости на всей дистанции стихотворения. – Как же удержать состояние обмолвки в безошибочности? – Не отдавать себе отчета, что обмолвился, и не пускаться в рассуждения. Логические костыли всегда наготове, чтобы уковылять тебя в дурную бесконечность. Поэтому их нет. – Но они есть. – Не смотреть в их сторону! – Наверное, поэтому в хокку и танка три-пять шагов, не больше? – Наверное. Но есть еще и традиция, которая не может быть заемной. Традиция не в бездумном следовании русскому стиху, а в том, как русский язык образует твой состав. Представь себе, что уже образовал, что состав тронулся и он длиной не в пять шагов, а в двенадцать вагонов. – Мне нравится этот глагол – «тронулся». – Ничего особенного.

Фонарь № 12, непременно гаснущий раз в месяц, этот не-жилец беспросветный носит двойную фамилию: Первый-Второй.

Первый не был моим учеником, он был соучеником, сидел в третьей колонке на предпоследней парте и сразу после окончания школы умер от рака. Смерть ничем не замечательного да еще такого юного человека бьет в упор и высекает из тебя топорный, но оттого не менее горестный вопрос: зачем? Он был пухлый, некрасивый, прыщеватый и ни в чем не одаренный подросток. Сальные шуточки, доносящиеся с задних парт… Ну, обычное дело. В школьной столовой, прогретой пыльным и неуютным солнцем, подходя к столу со своим коржиком и киселем, он произносил всегда одну и ту же фразу: «Приятнейшего аппетита», – ему казалось, что это остроумно. И все.

Второй, тоже умерший рано, но доживший лет до сорока пяти, всегда напоминал мне Первого, поэтому в памяти их фамилии сцепились. Он не был ни соучеником, ни учеником, возник на казахстанской шабашке и, объявившись в нашей квартире, на сабантуе, напился и стал липнуть к Марии, асимптотически к ней приближаясь. В результате мой кулак, метящий в его физиономию, попал в стену, к счастью для кулака, халтурную, а наглеца увели. Беда состояла в том, что он всерьез увлекся и впоследствии то и дело являлся с повинной головой и глазами человека, примирившегося с судьбой, хотя праведность его была поддельна. Тогда еще молодой, но уже лысеющий, он страдал от своей нескладности, сидел на кухне, только что не говоря «Приятнейшего аппетита», потел, и все получалось неловко, потому что он пытался острить, но остроты подавались под невкусным, ехидным и пошловатым соусом, скрипучим голосом, словно бы с задней парты, и Мария как-то раз надела на его круглую голову шляпу – он ходил в неприемлемой для его заурядного облика черной шляпе с широкими полями – пришмякнула ее и выставила Второго за дверь. Конечно, он был плачевный соперник, – я понял это особенно проникновенно, когда Мария ушла от меня… вроде бы никуда, а на самом деле – к человеку, который с некоторых пор опасно маячил на горизонте и которому не соперник был уже я.

На первый-второй рассчитайсь…

О халтурных стенах «московского злого жилья» я узнал от Марии. У нее были стихи Мандельштама, отпечатанные на папиросной бумаге, не первая, затертая копия, некое синеватое привидение, но все же более вещественное, чем мимолетный звук его имени в мангышлакской степи. «Как кони медленно ступают, как мало в фонарях огня…»

Она рассказывала, как в детстве на даче простудилась, как ближе к ночи температура подскочила до сорока, как бабушка подняла переполох и сосед, у которого была лошадь, повез ее в районный центр, в больницу, как жена соседа, молочница Груша, сидела рядом в телеге и держала Марию за руку, а через много лет она узнала то, что бессловесно знала с давних пор, – что бывает вот этот «нежный лед руки чужой».

Июньский вечер. Иду мимо своих фонарей-«учеников». То и дело попадаются гогочущие старшеклассники, время выпускных экзаменов. Их голоса то приближаются, то идут на убыль и доносятся издалека, – звенят, как посуда. Я долго преподавал, заблуждаясь, что у меня есть преподавательский талант. Не умея ни требовать, ни видеть согбенного страха да и обычного волнения детей на контрольных или экзаменах, я выходил из класса, давая им свободно списывать. Я ненавидел ставить тройки и не ставил. Это не доброта, а душевная слабость.

Легендарная Роза Михайловна, ко времени моего прихода проработавшая уже лет двадцать, «гроза металловна» всей школы, выучила несколько десятков детей так, что у тех просто не оставалось ни сомнений, ни выхода: уходили в физику и были ей, маленькой, кругленькой, черненькой, усатенькой и непреклонной, бесконечно благодарны впоследствии.

Странное дело, я последовательно терял интерес ко всем привязанностям, кроме самой жизни. Смысл поисков утраченного времени состоит не в конечном обретении его (это невозможно), но в утрачиваемом времени, в том времени, которое уходит на поиски… Я интуитивно стремился к тому, чтобы выпадать в это, по существу, безвременье. Именно так. Я останавливаюсь. Я