Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

Голубь пришел, когда уже совсем стемнело, – я сидел у окна, глядя в сад, лампочки при кровати тут не было, а верхний свет зажигать не хотелось. Он постучался и отворил дверь, загородив неяркий свет из коридора, – он уже не был прозрачным, анестезиолог.

– Ну, как ты себя чувствуешь?

– А как может себя чувствовать человек после клизмы? Униженным.

– Ecce homo, – вздохнул Голубь, который в темноте перестал быть начальством. – Мы по-латыни учили: се человек, зачат в грехе и рожден в мерзости… как там? Пойдем, я тебя пока познакомлю с моей мамой.

Я понял, откуда ко мне просачивался неприятный запах: его мама лежала в такой же крошечной соседней комнатушке, чистенькая, но видно, что лежала она уже довольно давно, так что запах исходил уже даже не от поверхности тела, а откуда-то изнутри. На свет, который сын включил на потолке, она никак не реагировала, как вроде бы и на нас тоже, хотя какое-то медленное движение там, за восковым лбом, все же угадывалось.

– Четыре месяца уже, – сказал Голубь. – Я сразу примчался, как мне позвонили, потом пришлось вернуться в Москву за трудовой. Но все уже было не поправить, хотя а что бы я тут мог сделать? Первое время она что-то еще понимала и пыталась говорить, но потом бросила, иногда вдруг только что-нибудь пробормочет, если еще удастся застать.

Он стал гладить ее руки, уложенные поверх одеяла, потом волосы и лоб, потом к ней склонился сбоку и сказал:

– Мама, ты слышишь? Это Николай, он переводчик, мой друг, он очень образованный и умный, он пришел с тобой познакомиться. Ты слышишь?

Нельзя было понять, но было такое ощущение, будто она кивнула, хотя, конечно, нет – ничего снаружи не двинулось.

– Это вовсе не тягостно, – стал он объяснять. – Наоборот, я считаю, что мне повезло: я теперь знаю, что можно любить, ничего не ожидая взамен. Бог дал мне такой шанс, а то я не был уверен, что такое бывает. Мы ведь обычно хотим что-то взамен, как ты думаешь?

– С Люсей тоже так?

– Ну, не за то же она со мной, что я могу оформить ее еще на полставки?

– А ты? Ты ведь от нее что-то ждешь?

– А я? Я ей отвечаю. Со мной раньше тоже такого не было, я думал, что любил, но мне никто никогда не отвечал в этом смысле.

Правду о любви всегда можно высказать только как-то коряво, ведь ее не понять.

– Значит, Хи просто смеялся, что ты…

– Тсс! – сказал он. – Вдруг мама услышит и поймет. Да это и неважно. Пол, наверное, не имеет значения, совершенно не в этом дело…

– Он тебе звонит?

– Гоша? Когда бывает в России. У него случаются сюда командировки, все грозится заехать по дороге из Пскова – тут можно сделать крюк.

– А что ему в Пскове?

– Не знаю, там десантники какие-то, но это, кажется, военная тайна. Мне кажется, он чего-то другого ожидал. Да, ты же мне обещал объяснить про Бодрийяра. Что, он в самом деле считает, что ни в чем нет смысла?

– Пошли ко мне, – сказал я. – Курить охота.

– Скажи маме «до свиданья».

– Как ее зовут?

– Мария Ильинична.

– До свиданья, Мария Ильинична, у вас замечательный сын, я его люблю.

– Спасибо, переводчик.

Мы перешли по соседству и, подвинув стул и кровать, сели у окна, в которое едва проникал свет – синий, хотя окна корпусов напротив светились обычным дневным и там можно было даже различить больных, лежавших и сидевших на койках.

– Откуда этот синий свет в саду?

– Просто отражается, наверное, от листвы, она же уже почти белая, – сказал Голубь. – Там спальные корпуса и лаборатории, завтра тебе туда. А с этой стороны это мы светим: кварц в операционных. Но я туда теперь не захожу.

Я протиснулся в окно, узкое и длинное из-за толстых стен старинного здания: синий свет шел от нас, откуда-то снизу. А голубые кусты внизу шевелились и вздыхали, и что-то бубнили в разных местах, словно где-то засыпая, а другом месте просыпаясь.

– Голубь, там, в кустах, кто-то есть…

– Не обращай внимания, я и ночным дежурным велел закрывать на это глаза. Пока еще не холодно, пусть. Это онкологические.

– А что они там делают? – Я выпустил табачный дым в окно и засмеялся, догадавшись сам. Но Голубь не улыбнулся в ответ в темноте. – Извини, это, конечно, не смешно.

– Ну да, – сказал он. – Хотят жить. До последнего вздоха. Уже и надежды никакой, а жизнь хочет своего, не кончается. Ты не представляешь, хоть привязывай их на ночь к койкам, да и не на ночь тоже, да и все равно все порвут. Но это же тоже любовь. Пусть ненадолго, но важна не продолжительность, тем более тут получается, правда, до гроба. Сопротивление смерти. Так и должно быть, я за это. Я не верю, что в этом нет смысла.

– Если ты про Бодрийяра, то он убивается по исчезновению тайны, – сказал я. – Главная тайна состоит в том, что ее никогда и не было, но это становится понятно только теперь, в постмодерне. Все превращается в симулякр. Все избыточно: мы производим то, что не нужно. Столько еды нельзя съесть, столько книг все равно не прочесть, и они все про одно и то же. Мы слишком много знаем о человеке: по крайней мере, в животном смысле, в нем никакой тайны уже нет. Вы уже скоро сможете заменять в нас детали, мы станем вечны. Но зачем продлевать эту жизнь, если не будет смерти? Тогда и жизнь тоже превращается в предприятие без цели, это просто существование клеток, которым не нужно ничего, кроме какого-то количества белков и углеводов. По Бодрийяру, смерть – последняя реальность, и ты, врач, последний человек реального, потому что постоянно видишь и понимаешь ее.

– Да, конечно, человек – это не тело, – сказал он. – Тело – только биологическая масса, а человек – это душа или сознание, или как это там называется. Но и не просто сознание, а ясное, мыслящее сознание, а не какая-то каша, которая в конечном итоге опять только про жратву. Я раньше ясно видел: вот это тело, а вот человек, это разные вещи. А теперь вижу только бумажки. Конечно, симулякр, имитация и показуха. С другой стороны, чего ради продлевать жизнь биомассы?.. Это