Расплата - Вакиф Нуруллович Нуруллин

— Золотые слова говоришь ты, Хакимжан-абый! Спасибо тебе. И я к тебе сыновнее уважение питаю. Мы до сих пор ведь всегда понимали друг друга, думаю, и впредь понимать будем. Так что прошу — не торопись с уходом. А что до остального, все! Что было — забудем! И — точка!

— Обещаешь? — Хакимжан-абый внимательно посмотрел в глаза Фалаху.

— Слово мужчины, Хакимжан-абый.

— Ну что ж, поверю твоему мужскому слову, Фалах.

— Спасибо, Хакимжан-абый!

Конфликт был на этот раз улажен. Как Фалах желал, чтобы у него хватило сил выполнить данное Хакимжану-абый обещание, как он верил, что не поддастся больше искушению. Но…

23.

Фалах разрывался между работой, домом и Гасимой. Работа шла, в целом, нормально — дело свое он знал и исполнял старательно, с душой.

Дома было хуже. Болело сердце за дочку, с которой он виделся реже, чем раньше. Плакать хотелось, когда она обвивала ручонками его шею и лепетала о любви к папочке. Он чувствовал растущее с каждым днем отчуждение Розы. Он изо всех сил старался играть роль честного семьянина, но это ему плохо удавалось. Труднее становилось придумывать предлоги для отсутствия по вечерам. Стыдно было смотреть в глаза жене.

… Сейчас Фалах вспоминал, на какие только ухищрения он не шел, чтобы скрыть свою связь с Гасимой. После разговора с Хакимжаном-абый он уже не рисковал пользоваться служебной машиной для поездок с Гасимой. Хакимжан-абый, хоть и чувствовал, что с Фалахом творится что-то нехорошее, но свидетелем новых его встреч с Гасимой не был.

А Фалах с упоительной скоростью летел и летел по «скользкой дорожке». Гасима все меньше считалась и с возможностями Фалаха, и с его временем. Однажды она пригласила его участвовать в пикнике, на котором был муж ее, Гильфан. Фалах видел, что Гасима нарочно подпаивает мужа, видел и радовался, потому что потом Гасима легко уговорила его идти со всеми в лес собирать грибы, а Фалах и Гасима могли остаться вдвоем… Как фальшиво звучали ее слова, сказанные о Гильфане: «Разве можно так напиваться, что уже ничего и не помнишь?..»

После разговора с Хакимжаном-абый Фалах пытался одуматься, тем более, что Роза, наверняка ничего не зная, все-таки чувствовала какую-то неосознанную ревность. Трудно сказать как, но женщина чувствует, если мужчина ей изменяет. Может быть, не всякая, правда…

Как-то Роза после его возвращения домой снова каким-то чутьем угадала, что Фалах идет не с работы. Она задрожала. Фалах, ничего не замечая, по обыкновению спросил, как дела, и потянулся было поцеловать ее, но Розу словно током стукнуло:

— Где ты был, Фалах? От тебя опять исходит какой-то чужой женский запах!

— Ну, нет, — Фалах попытался обратить все в шутку, — я был исключительно, как всегда, в мужской компании, и ты меня на пушку не бери. Чужими мужчинами я еще могу пахнуть, но женщиной только одной — тобой.

И Фалах крепко, несмотря на сопротивление, обнял Розу и поцеловал. Поцелуй, хоть и насильственный, сделал свое дело — Роза смягчилась, а Фалах подумал: «Как же убедительно научился я врать». И ему стало противно самого себя.

— А где Розалия? — спохватился он.

— Заболела дочка, температура у нее. Ждала все тебя, когда придешь. Не дождалась — заснула.

Фалаху хотелось пройти к Розалии, но Роза его не пустила:

— Я напоила ее горячим молоком с медом, пусть спит, не надо ее беспокоить. Лучше пойдем, поужинаем. Я пельмени сделала, но Розалия заболела, а одна я есть не стала. Сейчас подогрею. — И они пошли на кухню.

— Ну, что ж, — обрадовался Фалах, — под пельмени не грех и выпить по рюмочке. — И достал из холодильника бутылку коньяка. Коньяк взбодрил его, на душе стало снова спокойно и надежно. Он смотрел на Розу и думал, какое счастье иметь такую жену, и в который раз клятвенно обещал себе порвать с Гасимой…

24.

Черная туча семейного разлада, грозившая молниями и громом, ураганом и ливнями, на этот раз опять обошла стороной дом Фалаха. Но ведь не все коту масленица, думал он, от добра добра не ищут. Была Гасима и нет Гасимы, и быть не должно!

Удивительное дело, но Гасима чувствовала, что Фалаха на время лучше оставить в покое, и она пропадала и не давала о себе знать. Фалах и радовался, что все идет спокойно, и немного обижался на Гасиму, что так скоро она вычеркнула его из своей жизни, но, так или иначе, сам он встречи с ней никогда не искал.

— А это я, — прозвенела она жаворонком в телефонную трубку, когда Фалах уже и не ждал, что Гасима вспомнит о нем, — я просто так, узнать, как ты живешь, сказать, что соскучилась, что счастлива от одной мысли, что где-то рядом живешь ты, Фалах, милый человек и хороший друг. Кстати, милый, ты не мог бы организовать мне на полчасика машину?

Сказать, что он обещал Хакимжану-абый не встречаться с Гасимой, Фалах не мог, и отказать ей тоже было неудобно.

— Ты откуда звонишь?

— Из дома, милый.

— Минут десять подождать можешь?

— А побыстрее нельзя?

— Быстрее не получится. Надеюсь, за десять минут ничего страшного не случится? А через десять минут жди моего звонка. А может быть, и пораньше. Договорились?

Фалах стал названивать своим знакомым, но как назло ни у кого не оказалось свободной машины. Так всегда и бывает — когда не нужно, бери, пожалуйста, а когда надо, извини, нет.

Фалаху пришлось вызвать такси. Он дал водителю деньги и попросил заехать за Гасимой по ее адресу, а Гасиме позвонил и назвал номер машины.

— Катайся, сколько надо, но если нащелкает больше, чем я дал шоферу, пусть он ко мне заедет, я с ним рассчитаюсь. Целую! — В ответ он услышал чмоканье в трубку:

— И я тебя!

В этот день Гасима больше не звонила. Но назавтра звонок возвестил о новой прихоти.

— Милый, я хочу видеть тебя, — прошептала Гасима с придыханием.

— Спасибо, Гасима, но как, где? Я еще после той поездки тушу угольки домашнего пожара.

— Э, да ведь один раз живем, Фалах! Вспомни, разве плохо нам было — воздух, лес, трава…

Фалах прикрыл глаза, и перед ним встала почти неземная картина весеннего леса — мелкая молодая листва оживающих деревьев, солнечные полянки с первыми проклюнувшимися цветочками, теплая земля… И Гасима — лучезарная Гасима, ее беспокойные губы, упругое тело девочки, мягкие обволакивающие руки и глаза, то прикрытые, то хитро и весело раскрывающиеся