Али и Нино - Курбан Саид

С уступа, нависшего над глубокой пропастью, открывается суровая, но величественная картина: мрачные скалы без малейшего признака растительности, словно некий титан разбросал здесь в беспорядке огромные камни.

А вдоль края пропасти — будто кто-то подвесил их здесь — лепятся один к другому, убегая вверх по скалам, убогие домишки, и плоская крыша одного служит двором другого.

Внизу, на дне пропасти звенит ручей. В чистом, прозрачном воздухе сверкают под лучами солнца скалы. Между ними вьется, теряясь где-то внизу, узкая тропинка.

Это дагестанский аул.

Внутри домика полумрак, на пол брошена плотная циновка. Две деревянные балки подпирают выступающий снаружи козырек крыши.

В бездонном небе застыл, распластав крылья, орел.

Я лежал на небольшом дворике-крыше и с наслаждением посасывал янтарный мундштук кальяна. Чья-то рука заботливо подмешала в табак анашу. Легкий ветерок уносит сизый табачный дым и холодит покрытое испариной лицо. Виски мои холодны, как лед. Клубы дыма плывут в воздухе, образуя удивительные фигуры, чье-то лицо выплывает со дна пропасти, кружась и множась, оно приближается, и я узнаю его — это Рустам Зал с ковра, висящего в моей комнате в Баку.

Давно ли я лежал там, укутанный теплым одеялом? Болела рана. Я слышал звуки шагов, тихие голоса за стеной. До меня донесся голос отца.

— Прошу простить меня, господин комиссар, — говорил он, — но я сам не знаю, где сейчас мой сын. Думаю, он убежал в Иран и в настоящее время скрывается у своего дяди. Искренне сожалею, господин комиссар.

— Против вашего сына, — рокотал в ответ бас комиссара полиции, возбуждено уголовное дело. Он обвиняется в убийстве. Уже подписан ордер на его арест. Мы отыщем и арестуем его пусть даже в Иране.

— Я могу только приветствовать это, потому что не сомневаюсь — мой сын невиновен, и любой суд оправдает его. Убийство насильника никогда не считалось преступлением. И кроме того…

В соседней комнате воцарилась тишина, и мне показалось, что я слышу шелест новеньких купюр.

— Конечно, конечно, — зарокотал опять комиссар. — Ох, уж эта молодежь! Горячие головы! Чуть что — сразу за кинжал. Я — лицо официальное, но как отец прекрасно вас понимаю. Вашему сыну не следует больше появляться в Баку. А приказ о его аресте я все же вынужден буду переслать в Иран.

Затем послышался звук удаляющихся шагов и снова тишина…

Изящные буквы на ковре переплетались, создавая загадочный лабиринт. Я попробовал проследить взглядом за причудливой линией, которая, изгибаясь, образовывала букву «нун», но опять почувствовал приступ головокружения и потерял сознание.

Продолжалось это недолго. Сознание постепенно возвращалось ко мне, и я видел склонившиеся надо мной незнакомые лица, слышал шепот, но не мог различить слов.

Когда же сознание окончательно прояснилось, я увидел улыбающихся Ильяс бека и Мухаммеда Гейдара. Оба они были в мундирах. Я с трудом поднялся и сел в постели.

— Вот, зашли попрощаться. Отправляемся на фронт.

— Как?

Ильяс бек грустно поправил ремень и начал рассказ:

— В ту ночь я доставил княжну Нино домой. Всю дорогу она не проронила ни слова. Я сдал княжну родителям и отправился в казармы. А через несколько часов все стало известно. На Меликова страшно было смотреть. Он заперся в своем кабинете и пил. На коня своего даже смотреть не стал, а вечером вообще приказал пристрелить его. Наутро он подал рапорт с просьбой отправить его на фронт. Отцу пришлось как следует похлопотать за нас, но добился он только того, что дело не было передано в военный трибунал. Потом пришел приказ о переводе нас в действующую армию. Причём на передовую.

— Простите меня, друзья. Это я во всем виноват!

Но друзья в один голос запротестовали:

— Нет, нет, ты — герой. Ты вел себя, как мужчина. Мы гордимся тобой.

— А как Нино? Вы видели ее?

Ильяс бек и Мухаммед Гейдар помрачнели.

— Нет, не видели.

Ответ прозвучал очень сухо, и я не стал больше говорить об этом.

— Не тревожься за нас, — улыбнувшись, сказал Ильяс бек. — Мы как-нибудь устроимся и на передовой.

Мы рассмеялись, обнялись на прощание, и друзья ушли.

Я снова почувствовал подступающую слабость и упал на подушки. «Бедные мои друзья! — думал я, блуждая взглядом по рисунку на ковре. — У них из-за меня неприятности…»

Липкое полузабытье опять затянуло меня. Как в тумане, возникало перед моими глазами то смеющееся, то печальное лицо Нино. Чьи-то руки тормошили меня.