Сны деревни Динчжуан - Янь Лянькэ

Дверь открылась, и мой двоюродный дядя схватил Линлин за руку, будто она все это время стояла за дверью и ждала, когда он ее схватит.

Он схватил Линлин и потащил наружу. Невысокий, крепко сбитый и злющий, он схватил Линлин за рукав и потащил наружу, как тигр тащит ягненка. Потащил, и лицо у Линлин пошло белыми, сизыми пятнами, волосы рассыпались по плечам, и одним казалось, что Линлин оторвалась от земли и перебирает ногами в воздухе, а другим – что ее волокут по земле и она едва успевает переставлять ноги. Дин Сяомин не сказал ни слова. Ни слова не сказав, с каменным лицом миновал застывшего у двери деда и молнией пронесся по расчищенному толпой коридору. И Линлин молнией пронеслась за ним, и ее белое лицо, мертвенно-белое лицо молнией сверкнуло во тьме. Когда Дин Сяомин поравнялся с дедом, тот ничего ему не сказал, только обернулся, провожая взглядом его разъяренную спину, а потом, когда Дин Сяомин уже прошел мимо, дед бросился вдогонку, но сделал всего один шаг, остановился и позвал:

– Сяомин…

Дин Сяомин обернулся.

– Ты уж пощади Линлин, она больна не на шутку.

Сяомин ответил не сразу, но и молчал не долго. Стоя под светом кухонной лампы, мой двоюродный дядя Сяомин покосился на деда и звонко плюнул ему под ноги, плюнул под ноги моему деду, потом шмыгнул носом и холодно процедил:

– За сыновьями своими последи!

И пошел прочь.

Развернулся и пошел прочь.

Развернулся и пошел прочь, волоча за собой Линлин.

И всем больным на школьном дворе, и Чжао Сюцинь, и Дин Юэцзиню, и Цзя Гэньчжу, и Чжао Дэцюаню, и тем, и другим, и третьим, и пятым, и десятым – всем было ясно, что так дела не делаются. Хорошее представление не должно кончаться как попало, и люди провожали глазами Дин Сяомина, смотрели, как он волочит Линлин через школьный двор, как они исчезают за воротами, застыли на месте и смотрели, будто не понимали, что сейчас произошло.

Так и стояли на месте.

Стояли оцепенев.

Стояли на месте без дела.

Луна клонилась к западу.

И тут все вспомнили про моего дядю. Вспомнили, что любовников было двое – одну увели, а второй-то остался. И разом обернулись. И увидели, что дядя давно вышел из кладовки, куртка на нем была аккуратно застегнута, даже верхняя пуговка плотно загнана в петлю. И увидели, что дядя, повесив голову, сидит на пороге кладовки, как сидит на пороге ребенок, который не может попасть домой, сидит, свесив руки с колен. Опустив ладони. Свесив руки и опустив ладони, сидит на пороге, как ребенок, который не может попасть домой, как проголодавшийся ребенок, устало свесивший голову.

Все разом обернулись и посмотрели на дядю, посмотрели на деда. Ждали, что будет дальше.

И дождались. Дед подошел, как следует замахнулся и без лишних слов наподдал моему дяде пинка:

– Чего расселся, живо в дом! Последний стыд потерял!

Дядя поднялся на ноги и побрел к сторожке. Но, проходя мимо толпы, улыбнулся. Растянул губы в вымученной улыбке, в бледной улыбке, глянул на деревенских и сказал:

– Посмеялись и хватит… Посмеялись и хватит… Прошу, только жене не говорите. Мне помирать скоро, а я вон чего натворил.

Почти у самой сторожки дядя обернулся и крикнул на всякий случай еще раз:

– Умоляю, только жене не говорите!

Глава 2

1

Дин Юэцзинь и Цзя Гэньчжу пошли к моему деду. Условились заранее и пошли к моему деду, чтобы кое-чем его удивить.

Солнце по обыкновению взошло, по обыкновению теплое, оторвалось на несколько жердей от горизонта и прогнало с равнины холодный зимний воздух, а вместо него расстелило, рассыпало по двору тепло. На тополях и павловниях вокруг школы завязалась зелень. Весна покрыла их ветви, будто роса поутру. С тополей свисали черно-красные пушистые сережки – накануне днем их еще не было, а ночью, пока дядя с Линлин блудили в кладовке, пришла весна и тополя обросли пушистыми сережками. С павловнии виноградными гроздьями, связками монет свисали бутоны. И свежий аромат струился из бутонов и тихо разливался по школьному двору, дрожал в воздухе. Стены вокруг школы были из кирпича, но в щели между кирпичами нанесло земли, и теперь из нее проклевывались нежно-зеленые травинки, они жались друг к другу, золотисто-желтое к нежно-желтому, прозрачно мерцали, и солнце сквозь такую травинку казалось золотисто-зеленым, словно золотая фольга на воде. Весна пришла, никого не спросив. В школьной кладовке завелись шашни, и потому весна первым делом пришла на школьный двор, пришла разбавить застоявшийся зимний воздух свежим дыханием. Люди спали – устали ночь напролет толкаться возле кладовки и заснули. Когда солнце разлилось по Динчжуану, и небо посветлело, и все здоровые в деревне поднялись с кроватей и пошли отпирать свинарники, открывать курятники, чтобы у кур и свиней начался новый день, больные Динчжуана только видели первый сон.

По комнатам только начал гулять храп.

Кто привык бормотать во сне, не успели и пары слов сказать, а Цзя Гэньчжу и Дин Юэцзинь уже проснулись. Они жили в одной комнате, на втором этаже. На втором этаже, у восточного торца. Кровать Цзя Гэньчжу стояла прямо под окном. Солнце жидким золотом лилось на его постель, лилось на его лицо. И разбудило Цзя Гэньчжу. Он открыл глаза, на мгновение замер, сел в постели и выглянул в окно. Выглянул в окно и поспешил к соседней койке, чтобы растолкать Юэцзиня. Но толкать не стал, а только потряс его за плечо, и Юэцзинь подскочил в постели как ошпаренный.

Юэцзинь вытаращился на Гэньчжу, наконец вспомнил, зачем его разбудили, и они вдвоем вышли из комнаты. Спустились на улицу и направились прямиком к сторожке у школьных ворот. Дошли до сторожки, заглянули в окно и направились прямиком к двери. И едва успели постучать, как сзади откликнулись. Дядя мой спал как убитый, он выбился из сил и спал, совсем как убитый, наверное, устал после такой передряги, пришел в сторожку, немного повздорил с дедом и сразу уснул. Шепотом повздорил с дедом и уснул. Дед ему говорит:

– Лян… Не ожидал я, что ты такой никудышный, такой бессовестный.

А дядя молчит.

Дед говорит:

– Такому никудышному, такому бессовестному человеку достойной смерти не видать, ты это понимаешь или нет?

А дядя ему:

– Не видать мне достойной смерти, дальше что? Все равно от лихоманки помру.

Дед говорит:

– Как ты будешь Тинтин в глаза смотреть?