Истеричка - Соня Дивицкая

– Открывайте скорее, что вы с ключами стоите копаетесь? Бегом! Сейчас я вам исправлю отчетность.

Пока контролеры проверяли соседний холодильник, Славик с Любовью Петровной высыпали в канализационную решетку четыре мешка какао. Славик поднимал мешки, Любовь Петровна веничком сметала. Когда пришла ревизия, у Любовь Петровны никакого левака не было. И все благоухало шоколадом.

Двери опечатали, Любовь Петровна по правилам сидела вместе со Славиком в каптерке. Она припоминала свои мелкие нычки на верхних стеллажах. И хотя ящик сливочного масла был не преступлением, а мелким нарушением складского учета, ее подкидывало в жар. Не от страха, от возмущения.

– Ото ж они считают! – злилась она на контролеров. – Не дай бог я чего запрятала. А как москалям комбинат продавали, что ж никто не вспоминает? Ты-то пришел к нам уже? Или нет? Когда инженера главного застрелили? Нет, Славик, тебя не было, ты еще в школу ходил. А он уперся, акции свои москалям не отдавал, его и чпокнули моментом. Потом до директора – объявляй банкротство. Он в цех выходит: «Люди, шо делать не знаю. Хоть мороженым зарплату выдавай. А кто не хочет – увольняйтесь. Денег нет». Народ на кипиш, у нас же ж молчать не станут. «Каким мороженым! Оно же ж тает?» Покидали заявления… А мой сказал: «Молчи. Бери пломбиром».

– И че вы с тем пломбиром? – удивился Славик.

– Че! Мы машину грузим, полный багажник – и на море.

– Не тает?

– Нич-че у нас не тает, все в одеялах. До Джубги везем, там малые наши по пляжу ходят: «Морожено! Кубанское морожено!» А мы с Димком пивка откроем по бутылочке и загораем.

– Жучок ваш Димок…

– Да, – Любовь Петровна посерьезнела и гордо, преданно, как в детстве про дедушку Ленина, сказала про мужа. – Вперед смотрел! Ох, как вперед смотрел! На «девяносто девятую» насобирали. Это когда еще было! А сейчас иномарку брать хочет.

– Какую иномарку? – Славик спросил, он тоже собирался поменять свою развалюшку.

– Да чи «Тойоту», чи «Опель», я в них не понимаю. Не хай какая тачка, лишь бы налево не ездила.

– Какое лево! – Славик усмехнулся. – Вашему Димку?

Он слушал и внимательно через стекло поглядывал на контролеров. За дальним стеллажом у него был спрятан ящик с куриными окорочками, который Славик притащил из соседнего холодильника. Любовь Петровна тоже поглядывала, волновалась за свое сливочное маслице.

– Какое лево? – она сказала. – Духами стал попахивать. Че за духи? Не знаю, мои в серванте. А у него аж брюки духами пахнут. Прям, где ширинка, все в духах.

Славик увидел, что контролеры остановились возле его нычки. Должно быть, от волнения он и пошутил, не подумавши:

– Тогда попались вы, Любовь Петровна. Так и влетите на раздел имущества.

– Да что ты, Славик? Он же ж у меня старый. Пятьдесят лет, какой раздел имущества? Все на меня записано. Двухкомнатная старшому – на меня, однокомнатная под квартирантов – на меня, ток наша трешка на него… А дача на меня… Дача, кажись, тоже на меня.

– Та вы хоть гляньте ж телефон, кому он звонит…

– Он у него на блокировке. Я ж пароль не знаю.

– Шо вы за дерево, Любовь Петровна? – Славик потрепал ее по завитой макушке. – Смотрите! Звездочка, решетка, – он усмехнулся: – Пароль!

И ведь она не хотела! Не хотела совать свой нос в мужнины дела. А все любопытство, глупое праздное любопытство.

Любовь Петровна улучила моментик, когда Димок выпил пивка и приснул на диване, как младенец. Она взяла его телефон, посмотрела звонки и дальше, как обычно, по схеме – один и тот же номер, женский голос, «Димочек? Зая? Это ты?»

Вот тут-то все и всколыхнулось. И наались страдания. «А мать мне говорила: „Зачем он тебе нужен, дохлый?“ И бабки на свадьбе пели, ведь как пели: „Мы думали, шо сваты богаты, а они убоги“ … И вот тебе на! И Димочек, и зая».

Всю ночь Любовь Петровне снился главный инженер. «Покойник! – она испугалась. – К себе зовет!» А как спалось-то раньше, как же сладко-то спалось. Но машина следствия была запущена, и Любовь Петровна загорелась тем азартным огнем, который бывает у рыбаков, когда они подтягивают на тонкой леске большую рыбку.

И сразу у нее прошла усталость, и лень, и мысли о здоровье, и скука душных вечеров… Тогда-то Любовь Петровна и надумала худеть. Даже маслице с холодильника таскать перестала. «Куда мне? Морозилка вся забита». И пирожки жарить бросила. Ой, и бросила-а-а.

– Все всколыхнулось… – горевала она в первый день без обеда. – Все, все всколыхнулось.

– Поехали, Любовь Петровна, – Славик заводил погрузчик, – прокачу!

Любовь Петровна залезла на сиденье и под рокот мотора кричала Славику на ухо:

– Я ему даже лодку купила на день рождения. Хотела утюг подарить, у меня утюг сгорел, а тут думаю: нет, куплю своему лодку. Зарплату получила 20 июня, а 24-го все ему на лодку отдала. Пущай на рыбалку, чем к этой твари. А то ж ведь теперь каждый вечер волнуюсь. Звоню ему: «Ты где?» – «Я на работе». А как я проверю, на работе он чи на диване?

– Сидите смирно, Любовь Петровна, – Славик ей сказал. – Шо там от вас убудет?

– А вдруг она родит? И что? Делить с ним хату? А он делить надумает! А и надумает! Он же ж гад, жадоба, весь в маменьку свою.

– Отдайте ему однокомнатную, – Славик остановился у дальней стенки.

– Щаз!

– Да ладно… – он усмехнулся и полез за ящики. – Я ж шутками. Шоб ваш Димок на молодую разорился? Да я ни в жизни не поверю!

– А как узнать? То я ж не поняла по голосу…

– Наймите детектива, – Славик пошутил, ведь правда пошутил. – Чи сами. Такси берете – и за ним.

– То ж дорого.

– Та не дороже вашей хаты, – он вытащил тяжелый сверток, замотанный полиэтиленом. – Кенгурятина нужна?

– Возьму!

Славик поставил свой товарец на лаги и скомандовал:

– Садись вперед, Любовь Петровна. Дам тебе порулить.

– Ой, Славик… – она жеманно захихикала. – Да шо ты! Я руля боюсь!

Славик подтолкнул Любовь Петровну, и она покатила. Оказалось, ничего сложного. Любовь Петровна рулила по холодильнику, и на щеках ее обширных забегал подозрительный румянец. Смекать начала прямо там, в холодильнике.

Через пару дней утром она сделала вид, что идет к остановке на вахтовый автобус, а сама взяла такси и показала на мужнину машину:

– За ним.

– Восемьсот, – сказал водитель.

– Какие восемьсот? Триста!

– А конфиденциальность?

– Ладно, – она поджала губы.

Ехать далеко не пришлось, всего один квартал, Димок запарковался у супермаркета «Кубань-еда».

В этот магазин Любовь Петровна забегала каждый день после работы и каждый раз, перед тем как войти, звонила мужу. Она всегда спрашивала: «Дим, ты хлеб купил?» Если он еще не купил, она брала буханку белого пышного, а если уже купил, не брала.

От земли знаменитой кубанской, на которой одуванчики вырастают с кошачью голову, она давно оторвалась, но к хлебу у нее осталось щепетильное крестьянское отношение. Выбрасывать рука не поднималась. Можно было выбросить прогорклое масло, можно было вышвырнуть прокисшие щи, вонючую курицу, а хлеб – нельзя. Из черствого Любовь Петровна жарила гренки. Она звала их по-кубански, с ударением на «и» – «гренки». И чтоб не жарить, не колготиться, она звонила мужу каждый божий день в 5.30 и спрашивала: «Дим, ты хлеб купил?»

У «Кубань-еды» Димок вышел и свернул во двор. Любовь Петровна с тоской собачьей посмотрела на водителя, и он пошел за мужем, проследил.

– Четвертый подъезд, – отчитался. – В лифт уж я не стал заходить. Будем ждать?

– Сколько? – спросила Любовь Петровна.

– Пятьсот в час.

Денег было жалко, но ждать пришлось недолго. Через полчаса Димок вернулся к машине. С ним была женщина.

Любовь Петровна, увидев даму, просияла изумленно и с вопросом посмотрела на водителя.

– Доска, – он заценил.

– Да старая! – закачалась Любовь Петровна. – Мне ровесница! Ток худее.

– За ними! – рванул таксист.

– Сколько? – открыла кошелек Любовь Петровна.

– Договоримся!

Димок объехал квартал и высадил женщину у местного казачьего рынка. Она пошла в ряды, кокетливо оглядываясь.

– А я ж ее знаю! – встрепенулась Любовь Петровна. – Она ж в павильоне мясо продает! От я ж и думаю: все шея да шея, с чего это