Истеричка - Соня Дивицкая

Любовь Петровна выкрасила дверь густым слоем, но ей по-прежнему не открывали. Она устала бегать по жаре, бить кулаки и кидаться камнями. Красная, потная, она присела на лестницу и позвонила мужу на сотовый.

– Дим, – она еще не отдышалась, – ты хлеб купил?

– Нет… – муж ответил. – Не купил.

– А где ты?

– На работе, – он сказал спокойным, невозмутимым тоном.

– На работе! – вскочила Любовь Петровна. – На работе!

Она завопила не в трубку, а на весь подъезд:

– И оставайся с ней! Малым скажу: ушел к страшномордой! Живи с доской! Корми ее дочку! А мы тебя в хату не пустим! Нам такой отец не нужен!

– Дайте ребенку поспать! – крикнула соседка с первого.

– И хата моя! И дача моя! – визжала Любовь Петровна. – И двушка моя! И однокомнатная моя! Ничего у меня не отсудишь! Все на меня записано!

– Молодец, женщина! – высунулась дама в бигудях.

Любовь Петровна охрипла и замолчала. Подняла свою сумку и повернула домой, прочь из поганого подъезда. Но тут в замке сорок пятой повернулся ключ. Звякнула цепочка, отъехал засов, и Кубань-дверь открылась.

Вышел Димок. Посмотрел на жену. Завивка у нее от беготни растрепалась, поникшие щеки горели, кофтенка и полные руки были испачканы черной краской, широкая юбка с резинкой, до смерти надоевшая, делала Любовь Петровну еще больше похожей на колобок. Зато глаза у нее были как в семнадцать лет на хуторе, когда она убегала с Димком на речку.

Любовь Петровна открыла сумку, свою большую коричневую сумку, которая еще на рынке не понравилась Димку, но Люба ее купила, потому что «немаркая»… Она достала прыгалки и зашипела:

– Щас задушу твою шалаву.

И тут у Димки тоже все всколыхнулось. «Вот жизнь, – он подумал, – тает, как мороженое, только успевай облизывать». Он улыбнулся и спросил:

– Мать, ты шо тут цирк устроила?

– Что ж твоя курва не выходит? – Любовь Петровна размотала прыгалки. – Спугалась?

– Ты что меня позоришь? – Димок наступал. – А ну пошли домой!

– Пусти! – кричала Люба. – Пусти! Я убью твою проститутку!

Димок скрутил ее прыгалками и потащил к машине задней стороной двора, Любовь Петровна упиралась, как разъяренная телушка.

– Ты как меня нашла? – шипел Димок.

– А! – кричала Любовь Петровна. – Ты думал, Люба – дура! Ты думал, я тебя не поймаю?

– Сама нашла?

– Сама!

– Да шо ты брешешь! Кто научил? Говори! Придушу эту сволочь!

– А я тебе тоже изменила! – закричала Любовь Петровна. – С кумом! Когда старшой был маленький! Тебя в командировку посылали, а кум за болгаркой приходил!

За кума Любовь Петровна получила в глаз. Димок затолкал ее в машину и повез разбираться на соседнюю улицу, за мастерские «Кубань-шина», там у него был гараж.

В салоне было тесно, душно, мощность кондиционера не была рассчитана на жаркую Любовь Петровну, но Димок клялся, клялся, клялся:

– Все твое, Люба! Все твое! И трешка твоя, и двушка, и однокомнатная!

– И дача! – загорелась Любовь Петровна.

– И дача!

– И машина?

– И машина! – застонал Димок.

– Чи еще любишь? – прижалась крепче Любовь Петровна, и Димок рухнул: – Люблю!

Он открыл дверь, но и на улице было не легче, как обещали +42, так и жарило.

– Ох, сейчас бы в холодильник, – он сказал, застегивая порванную рубашку.

– Дима! – вскочила Любовь Петровна. – Скорее! Поехали! Я Славика забыла в холодильнике!

Они приехали в «Кубань-холод» около семи вечера. Димок долго сигналил, а Любовь Петровна стучала по воротам. Охранник спал крепко.

– Меня посадят! – кричала Любовь Петровна. – У меня Славик под замком остался! В одних шлепках!

Холодильник открыли. Любовь Петровна шагнула из жаркого лета в мороз. Она испуганно посмотрела на мужа с охранником и прислушалась. В глубине ледяного склада раздавались глухие удары. Любовь Петровна вспыхнула и побежала на звук.

– Славик! – она звала. – Славик! Ты живой?

– Шо вы за дерево, Любовь Петровна, – он начал на нее ругаться. – У вас тут просрочка с девятьсот пятого года…

– Славик? – Любовь Петровна даже удивилась. – Ты не помер?

Нет, он не помер. Не замерз и даже не простудился. Все пять часов пока Любовь Петровна бегала по жаре, Славик перекидывал ящики с мороженым. Он вспомнил секцию по тяжелой атлетике и тягал пломбир, как гири. Заодно разобрал все завалы на дальних стеллажах, нашел заныканное масло, заледеневший сахарок и ящик пломбира, который завалялся со времен Советского Союза. К сожалению, я узнала об этом слишком поздно, мне не досталось ни одного стаканчика.

Функция

– … ах, ты ж песье мясо! Женщина – это у нас, оказывается, функция!

– Не матерись, тебе не идет.

– Функция… Я – функция. Объяснил! Спасибо!

– Я говорю как есть.

– А что ж ты раньше мне об этом не сказал? Что ж ты молчал всю жизнь? Ведь я тебя просила – уходи! Я же просила!

– По-моему, это очевидно. Неужели такие вещи нужно объяснять. Людей связывает необходимость. Главным образом в воспроизводстве. Мы нужны друг другу, чтобы обеспечить ряд потребностей. Основных, да. Хотя бы основных. Со временем какие-то из них отпадают, или качество обслуживания снижается, или… ну я не знаю… или появляется альтернативный источник удовлетворения…

– Видела я твои альтернативные источники!

– Нет, я совсем не это хотел сказать… Я просто хочу жить один. Я устаю. После операций я выжат как лимон. Так будет лучше всем. И тебе, да, тебе, Зоя, так будет лучше. Мы вырастили детей. И вообще… Мы сделали друг для друга все, что нужно, и сейчас каждый из нас имеет право…

– Да как ты можешь?! Как ты можешь это говорить мне?! Ты понимаешь, что ты такое сейчас говоришь? Я родила тебе детей!

– Все женщины рожают детей. Это не подвиг. Это нормальная биологическая функция…

– Опять функция!

– Да, функция. И к тому же тебе было несложно. Моя мама родила меня перед войной. Дочь врага народа. Ты помнишь, что это такое? Она убирала чужие квартиры за угол с койкой. Ее никуда не брали на работу! А у тебя всегда были условия…

– Не надо про маму. Только не надо мне сейчас говорить про свою маму.

– Я не говорю про маму, я просто хотел объяснить, что все женщины рожают детей, в этом нет ничего особенного.

– Я больше не могу с тобой разговаривать. Спасибо, я все поняла.

– Только вот не надо… Вот это вот не надо…

– Я не могу…

– Не надо плакать. Тебе не идет.

– Все. Уходи. Что ты стал? Уходи!

– До завтра.

– Стой! Возьми котлеты.

– Зачем, Зоя? Не нужно…

– Возьми. Пищевые потребности еще никто не отменял. Бери, бери, у меня пропадут. Я не могу есть одна. Ты понимаешь? Я не могу есть одна!

– Не расслабляйся. Ты молодая женщина. Ты еще сможешь организовать свою жизнь.

– Не смеши!

– Я серьезно. Ты успокоишься и захочешь…

– Я захочу, конечно. Знаешь, чего я сейчас хочу?

– Не надо…

– Я хочу быстрее сдохнуть!

Этот скандал Стас услышал лет двадцать назад под дверью родительской квартиры. Думал, не помнит. Думал, что все растворилось. Но в последнее время подслушанный разговор выплывал все чаще. И сейчас за рулем, когда гнал из Москвы в свой родной город, Стас вспоминал каждое слово. От этой последней фразы «я хочу быстрее сдохнуть!» он не мог отвязаться, как от нахальной собаки. Она кусала его второй месяц. Неожиданно и не к месту выскакивала, где не ждешь. И в офисе, прямо посреди совещания, и дома, когда ложился спать, и особенно за рулем, когда спешил в больницу к матери. Второй месяц его грызла эта резкая грубая фраза – «Я хочу быстрее сдохнуть!»

В тот вечер двадцать лет назад Стас хотел заскочить на чай, просто так, на минуту. У двери он услышал, как мать кричала, и никак не мог решить: входить ему или не нужно. Дверь открылась. Вышел отец. В своем обычном длинном пальто. Элегантный и отстраненный. В руке у него была неуклюжая хозяйственная сумка, в ней отвисла чашка с котлетами. Отец ничего не сказал, поправил шарф, поздоровался и спустился вниз по лестнице.

Он