Пусть она вернется - Синтия Кафка

На другом конце провода по-прежнему царит тишина, прерываемая всхлипами, душащими моего отца. Я стараюсь не торопить его, пусть он переварит новости.

– Я думаю, что ты должна прочесть первой, Марго.

– Но…

– Никаких «но», даже никаких «а если вдруг», – останавливает он меня со слабым смешком. – Конечно, исчезновение твоей матери опустошило меня, но на самом деле больше всех пострадала ты, зайчонок. И если в этой тетради можно найти что-то, что облегчит твои переживания, то ты должна сама это найти. Только если ты совсем не можешь, тогда я, конечно, возьму это на себя.

Я замолкаю, чтобы в свою очередь переварить все, что он мне сказал.

– Ты правда думаешь, что я пострадала сильнее всех?

– Конкурса на самое большое страдание никто пока не проводил, но это очевидно. Конечно, вначале мне все это казалось невыносимым, но только благодаря тебе я смог вновь стать собой. А когда мы узнали, что она ушла по своей воле… когда мужчину бросают, это ужасно, особенно в подобных обстоятельствах. Но мама у человека одна. Я все-таки был взрослым, а ты росла без матери, в неведении, с бесплодными надеждами, и еще защищала нас с Селией, продолжая это делать до сих пор…

Я всхлипываю, стараясь сделать это незаметно. Выходит, он тоже думает, что я слишком занята их благополучием и принесла себя в жертву. Это совпадает со словами Тимоте и Селии, и выходит, мне надо как следует об этом поразмыслить после возвращения.

– Тогда я прочту, а потом привезу тебе. Я позвоню, если найду что-то, что приведет меня непосредственно к ней.

– Отлично, – вздыхает папа. – Не сомневайся. Если я могу помочь… В любом случае, меня успокаивает, что Тимоте рядом с тобой.

Я поворачиваюсь к другу, который не выпускает меня из зоны своего внимания, готовый вмешаться, если я покажу признаки слабости, и улыбаюсь ему.

– Спасибо, папа. А что касается дневника, я хотела спросить… В самом начале мама упоминает, что она чувствовала себя обязанной бежать, как если бы некая невидимая сила ее толкала наружу. В этих словах ощущается глубокое страдание, что-то типа сильного выгорания или депрессии… Мы об этом еще говорили, разве нет?

– Упоминали, да. Не так, как сейчас, но… ты думаешь, что это могло быть причиной ее побега?

– Есть такая вероятность. Она пишет, что уже пропадала. Тебе это о чем-то говорит?

Кажется, папа снова задумался.

– У нее были периоды, когда она казалась ментально более хрупкой. Чаще всего потому, что страдала ужасными мигренями, из-за которых вынуждена была лежать в темноте, и это сказывалось на настроении. Лекарства не помогали, врачи провели самые разные исследования, но никто так и не нашел, как облегчить боль.

– Я помню…

– Пока мы говорили, я кое-что вспомнил.

– Что?

– Это было очень давно и, возможно, никак не относится к делу, но когда я встретил Натали, ей только что исполнилось восемнадцать и она жила в каком-то общежитии с друзьями. Когда она рассказывала об этом, я представлял что-то типа сквота. Она утверждала, что эти люди подобрали ее после смерти матери и что она там чувствовала себя лучше, чем в приюте.

– Она жила в приюте?

– Видимо, да, но я не уверен. Она говорила, что предпочитает оставить прошлое в прошлом, чтобы сосредоточиться на будущем. Твоя мать всегда была борцом! Есть, правда, одна вещь, которую я узнал, но не рассказал тебе, потому что… ну, это ничего не значит…

– Ты это о чем?

– Несколько суток спустя после того самого дня я решил перерыть ее вещи, чтобы найти хоть что-то, какие-то следы, хоть словечко… Я нашел открытку от сентября 2008 года, и на ней было написано: «Мне очень жаль, что ты стала свидетелем смерти твоей матери». Она пришла за две недели до ее исчезновения. И я уже не помню имя отправителя, я никогда не слышал его до этого, но открытку я наверняка сохранил в какой-нибудь папке.

– Но почему она об этом не сказала тебе?

Папа глубоко вздыхает.

– Ни малейшего представления. Единственный, кто знает правду, это она сама.

– Боюсь, что меня ждет гораздо больше неожиданных открытий, чем я предполагала.

– Вероятно. Но что бы ты ни прочла в этой тетради, обещай, что сохранишь тот образ мамы, который был у тебя в первые пятнадцать лет твоей жизни. Не той мамы, что закрывалась от мира, как она делала иногда, а той, какой она была в остальные часы – женщиной, излучающей сияние.

– Я постараюсь.

Снова повисает пауза, достаточно долгая, чтобы забеспокоиться, не прервалась ли связь, но тут я вновь слышу дыхание отца.

– Мне так жаль, что я не говорил об этом раньше, я не хотел…

– Знаю, папа. В любом случае, я ничего бы не смогла сделать с этой информацией. Тебе не в чем себя упрекнуть. Мы обязательно еще все обсудим, когда я вернусь.

– Конечно, мышонок, и звони, если что, хорошо?

– Да. Ужасно, что я не буду рядом с тобой завтра.

– Не переживай, один разок нормально, что ты уехала как раз на день рождения. Мы отпразднуем вместе очень скоро.

– Спасибо, папочка. А как там твое свидание с Карин, и вообще, как все прошло?

При упоминании о Карин, могу поспорить, папино настроение взлетело до небес. Он хихикает и болтает без остановки, прямо как Селия, когда ей нравится какой-нибудь мальчик. Или я, когда Тимоте смотрит на меня слишком пристально, как сейчас, к примеру.

– Это тоже нужно обсудить. Мне бы хотелось, чтобы ты одобрила наше, возможно,… ну ты понимаешь.

– Ты не должен спрашивать у меня никакого разрешения и имеешь полное право на все, что делает тебя счастливым.

– Поль воспринял все более-менее спокойно, кажется, – пытается успокоить меня Тим, как только я прощаюсь с папой.

– Да, с моих плеч упал тяжкий груз. Но что-то меня все еще мучает, и я никак не могу понять, что именно.

– Это касается другого исчезновения?

– Может быть, – киваю я, поднимая тетрадь с гальки. У меня во рту остается горький привкус… – Продолжу-ка я читать.

– А я, – отвечает Тим, – я пойду покидаю камешки. Позовешь меня, когда захочешь, ладно?

С дневником в руках, не двигаясь, я довольно долго просто смотрю на волны и на Тимоте, который пытается делать «блинчики» на воде. Наконец, чувствуя себя на краю пропасти, я пролистываю первые страницы в поисках знака, который покажет мне, как сложить наконец все детали пазла вместе.

Я вновь начинаю читать, с самого начала, обнаруживая в словах новые смыслы.

И меня настигает приступ тошноты. Я бы