Собрание сочинений. Том 7. 2010-2012 - Юрий Михайлович Поляков

– Я подумаю!

– Не пожалеете!

– А почему без Регины Федоровны? – спросил автор «Русалок в бикини», позволив себе гомеопатическую гранулу сарказма. – Она не заревнует?

– Вы зря волнуетесь: мои женщины воспитаны в лучших традициях взаимозаменяемости!

– А как же Маргарита Ефимовна с зонтиком?

– Подрастете – поймете! Кстати, Кокотов, можете составить нам компанию. Валентина оценит!

– В другой раз…

– Знаете, когда Пушкин ехал на дуэль, он встретил Наталью Николаевну, возвращавшуюся с покупками, хотел остановиться. И знаете, что подумал Александр Сергеевич? Совершенно верно: «В другой раз!»

Глава 87

Мементо мори!

На ужин Кокотов отправился в одиночестве. Без хамоватого игровода и влекущей пионерки он чувствовал себя брошенным. В столовой царило оживление: перед старушками стояли бокалы с белым вином и тарелочки с виноградом, мелко-зеленым, как незрелый крыжовник. Старичкам же досталось по рюмке водки, к которой вместо закуски прилагались нарезанные кружками соленые огурцы, крупные, словно кабачки.

– У нас праздник? – спросил Кокотов Галину Ивановну, радостно выкатившуюся ему навстречу.

– Поминки. Скобеев помер, – блестя нетрезвыми глазами, кивнула она на некролог, не замеченный писодеем.

К мольберту был прикноплен лист ватмана, а под ним на полочке для кистей лежали две красные гвоздики. С фотографии строго смотрел крепколицый старикан с высоким седым зачесом, густыми пегими бровями и многослойной, как бекон, орденской колодкой на двубортном пиджаке. По датам рождения и смерти выходило, что прожил покойный – дай бог каждому! – без малого девяносто годков: сиротствовал, окончил ремесленное училище, потом – втуз, воевал, был замполитом, организовывал дивизионную печать в танковых войсках, возглавлял драмтеатр Тихоокеанского флота, а затем дорос до начальника Управления кадров Минкульта.

– Что-то я такого не припомню! – удивился Кокотов.

– И не припомните! Его в больницу еще до вас увезли, – ответила сестра-хозяйка, глядя на автора «Беса наготы» с хмельным обожанием. – А если и увидели – все равно бы не узнали! Очень изменился, бедный. Рак…

– Лечился? – спросил сочувственно писодей, морща нос и чувствуя в ноздре набухшую горошину.

– Нет, от операции отказался. Все чагу в термосе заваривал. Год держался. Схоронили на Ваганьковском рядом с женой. Внуки, жадные, после кладбища нашим дедам даже стол не накрыли. Бездынько эпиграмму сочинил:

Внуки Скобеева

Вышли скупей его…

– Хорошая рифма.

– А что же вы сегодня один? – спросила она, понизив голос.

– У Дмитрия Антоновича дела…

– Знаем мы эти дела! – засмеялась Евгения Ивановна и бросила на автора «Похитителя поцелуев» такой взгляд, что он поежился, заподозрив, какие мощные желания кипят в этом труднодоступном для любви теле.

В столовой уже началось броуновское движение, какое охватывает обычно коллектив, прибегший к алкоголю. Между столами нетвердо скитались ветхие насельники, одержимые желанием с кем-то чокнуться. Многие ринулись к Ласунской: рюмки к ней одновременно протянули композитор Глухонян, скульптор Ваячич и архитектор Пустохин. Великая Вера Витольдовна была одета в темное платье и черный бархатный тюрбан, вероятно, приберегаемый для таких вот тризн. За триумфом соперницы из своего угла ревниво наблюдала прима Саблезубова.

У окна, под пальмой, сидел одинокий Ян Казимирович, бдительно охраняя водку и огуречные кругляши, предназначенные соавторам. На выпивку уже не раз покушался мосфильмовский богатырь Иголкин, успевший с помощью вымогательства набраться до самоизумления.

– Садитесь, голубчик. Пейте скорей, и мою тоже! Не сберегу! – поторопил Болтянский.

– Спасибо. – Кокотов махнул две подряд и закусил огурцом, кислым до зубовного скрежета.

– А где же Дмитрий Антонович? – участливо спросил фельетонист.

– Он не придет…

– Тогда и его рюмку пейте! Ну же! – Он кивнул на шатуна Иголкина, попрошайничающего у соседнего стола.

Андрей Львович не заставил себя ждать, выпил, перевел дух и огляделся: старикашество гуляло. Поблизости, набычившись, громко спорили о пакте Молотова – Риббентропа виолончелист Бренч и живописец Чернов-Квадратов. Болтянский шепотом поведал, что первый, Бренч, когда-то отказался подписать петицию в поддержку опального Ростроповича и тут же получил за это звание народного, но зато погубил свою мировую карьеру: зарубежные импресарио внесли его в черный список и никуда никогда больше не приглашали. Зато второй, Чернов-Квадратов, участвовал в знаменитой «бульдозерной выставке». Мужественно защищая свой абстрактный пейзаж «Закат над скотобойней», он лег под лязгающие гусеницы, но так перепугался, что с тех пор больше ничего уже не нарисовал. Однако за храбрость его со временем избрали в Академию художеств и звали во все страны мира. Споря, Чернов-Квадратов кричал, что Европа никогда не простит нам этого пакостного пакта, этого сговора с Гитлером. А Бренч возражал: если они в Европе такие непростительные, то пусть вернут Вильно Польше, ведь жмудь, почему-то выдающая себя за литвинов, получила свою столицу именно по этому позорному пакту!

– А ведь правильно! – одобрительно кивнул Болтянский.

Между тем «Пылесос» превратился в задник импровизированной сцены, появился микрофон на длинной ножке, и к нему прильнул знаменитый конферансье шестидесятых Морис Трунов, лысый, толстый и веселый. Пока, похохатывая, он извергал шутки и каламбуры, имевшие чисто мемориальную ценность, Ян Казимирович доверительно наклонился к писодею и, понизив голос, рассказал анекдот про великого Морю. Когда в начале семидесятых разрешили выезд в Израиль и началась алия, все его друзья-товарищи подали документы, а Трунов, женатый на русской, остался верен своей неисторической родине. Его удивленно спрашивали: «Моря, ты спятил, почему ты остаешься? Из-за своей шиксы?» – «При чем тут жена? – отвечал он. – Что я буду делать в Израиле? Над кем смеяться? Над евреями? Меня могут неверно понять!»

– Жену три года как схоронил. Здесь жила, – вздохнул Болтянский.

– …А сейчас л-л-лауреа-ат всесоюзных конкурсов, – раздался зычный конферанс, – солист театра «Ромэн» Василий Чавелов-Жемчужный исполнит любимый романс незабвенного Николая Павловича Скобеева «Две увядших розы». А вот наши ипокренинские хризантемы, – он галантно поклонился Ласунской, – неувядаемы!

К микрофону подбежал смуглый сухонький старичок, похожий на изможденного индуса. На нем была красная шелковая рубаха, в руках он держал гитару. Дед тряхнул кудрями черного парика, улыбнулся белыми, как электроизоляторы, зубами, послал всеобщий воздушный поцелуй и, ударив по струнам, запел с рыдающими цыганскими переливами, иногда напоминающими сырой кашель:

Капли испарений катятся, как слезы,

И туманят синий, вычурный хрусталь.

Тени двух мгновений – две увядших розы,

И на них немая, мертвая печаль.

Одна из них, белая-белая,

Была как улыбка несмелая.

Другая же, алая-алая,

Была как мечта небывалая!

И обе манили и звали.

И обе увяли…

Слушая романс, ослабевший от трех рюмок Кокотов чувствовал в потеплевшем сердце симпатию ко всему человечеству. Он оперся щекой