От фонаря - Владимир Аркадьевич Гандельсман

Я не боюсь проходить мимо дома на углу Владимирского и Колокольной, где мы жили. Наоборот, мне это место даровано. Я не упрекаю Марию в том, что она не объявилась, но именно недоумеваю: как можно пренебречь тем, что даровано: вот этим домом, памятью о том, как мы обитали в нем? Объяснение простое: она меня не любила. Значит ли это, что мое недоумение – глупость? Пусть это означает что угодно. Моя скорбь (слишком сильно, но так и есть) не эгоистична, она чиста, как небесная лазурь. Не себя мне жаль, а ее, и не высокомерна и не презрительна моя жалость. Жалеть – значит любить.

Не знаю, почему я начал с цитаты из Уайльда. Мое чувство никого не убивало, а ее чувства не было.

Под кухонным столом стояла огромная запыленная бутыль самогона. Она принадлежала хозяевам, жившим в деревне и давно сдавшим мне эту квартиру. Посудину мы иногда наклоняли, но долгое время самогона словно бы не убавлялось, пока – вмиг – его не стало заметно меньше. Вечерами заходящее солнце проникало под стол и прощально золотило пыльную бутыль. Счастье было очевидно. Мое счастье. А ее?

В пору учительства, особенно интенсивно во время летних каникул, я готовил абитуриентов к экзаменам по физике. Работал в паре с филологом Олегом, худым, красивым блондином – тонкий нос, змеиный рот и легкая летящая аристократическая походка, – он давал уроки русского и литературы. Олег был начинающим переводчиком с английского и любителем сухого вина.

В непоздние августовские вечера, закончив уроки, мы сидели у него, на последнем этаже дома, выходившего одной стороной на набережную Кутузова: он, я и Мария. Ровно через полтора стакана вина на его щеках загорался румянец, глаза вспыхивали, и речь, разогнавшись, неслась на всех парусах в Финский залив.

Его речь была столь же легка и безукоризненна, как походка, он знал это и бравировал умением мимоходом прикоснуться к пейзажу или человеку, не задерживаясь на описании и не углубляясь в него, словно бы не тяжелые и въедливые, но некие акварельные пчелы устроили свои соты в его устах.

Какая-нибудь веранда, ослепляющая с утра пораньше ребенка, выходящего из затемненной комнаты, – кубик Рубика, но с прозрачными гранями, которыми правят солнце, деревья и облака, то и дело переставляя световые пятна и на минуту-другую замирая и обдумывая следующую перестановку. Какой-нибудь сарай, пахнущий сеном и бензином, и ты, пройдя по сырой и прохладной траве, выкатываешь из него недавний подарок – велосипед «Орленок», чтобы прокатиться по еще не распылившейся дороге мимо дач к заливу. Неизбежный вид на Кронштадт c едва различимым золотящимся куполом Никольского собора на Якорной площади, вид, который вроде закладки в «Графе Монте-Кристо» будет перемещаться, но не по дням, а годами, меняясь только в зависимости от сезона, но неизменно напоминая о графе, освободившемся от мешка и привязанного к ногам ядра, – в этом месте вровень с ускоренным сердцебиением ты перескакиваешь абзац, чтобы убедиться: освободился! – и затем, уже со сдержанным триумфом просматривая пропущенное, видишь, как герой плывет куда подальше от замка Иф (Кронштадта) к соседнему островку Тибулену (более всего с ним рифмовался форт Тотлебен).

Детские, а затем юношеские воспоминания наслаиваются и взывают к тому, чтобы на них оглянуться и перекликнуться с сегодняшним днем, потому что побережье залива то и дело открывается взгляду в разные годы.

Время стягивается в одну точку, и ты видишь себя собирающим с классом желуди в том же Кронштадте, и это осень, и обязательно щемяще-щенячья затаенная радость по поводу какой-нибудь девочки, уже умеющей блеснуть глазками, чтобы радость не утихала. В той же точке – поездка к девушке, снимавшей дачу в Комарово (именно эта поездка была в основе припомненного сейчас монолога Олега), а ответвления в прошлое и будущее ваших встреч – лирические завитки.

Олег умел синхронизировать разновременные события, что придавало рассказу объем, но центр тяжести исчезал. Возможно, девушка была субтильной. Во всяком случае, запоминались именно отступления, в одном из которых он сидел в кафешке со стороны писательских дач в ожидании подруги и обретал особую проницательность, когда «…мне мир прозрачен, как стекло».

Мы увлеченно слушали с Марией, но сейчас я понимаю, что при всем интересе мне хотелось домой, чтобы остаться с ней вдвоем, а ей… А ей?

(Взгляд Марии всегда был чуть поверх – только сейчас я это увидел, через тысячу лет, – словно бы знала она, что продолжится и осуществится где-то там, без меня и не здесь. Так будущий великий актер Миодушевский из рассказа «Январь» смотрел поверх любого собеседника, вызыркивая свою славу.)

Они были литературно образованны и не только читали анемичные перепечатки неизданных стихов, но и знали их наизусть, и, когда прозвучало «…мне мир прозрачен, как стекло», Мария мгновенно узнала автора, и разговор продолжился, но уже без моего участия, и Олег прочитал целиком длинное стихотворение «Обезьяна», а Мария на строки «Всю воду выпив, обезьяна блюдце / Долой смахнула со скамьи, привстала / И – этот миг забуду ли когда? – / Мне черную, мозолистую руку, / Еще прохладную от влаги, протянула…» – отозвалась цитатой из стихотворения в прозе Тургенева «Морское плавание», где есть это самое рукопожатие.

Было чудесно за окном, где начиналось морское плавание, и в комнате, где оно странным образом его опередило.

В унылом социуме тех лет человек легко прислонялся к умеренному и комфортному пьянству, из которого некоторые, несчастно избранные, упадали в объятия алкоголизма. Но тогда трудно было представить себе Олега садящимся мимо стула или ползущим зимним вечером к своей парадной – колени разъезжаются на заледенелой луже, земля вместе с домом кренится в одну сторону, потом переворачивается на локте в другую, – и проходящая мимо взрослая падчерица пихает отчима ногой… Нет, тогда до карикатуры было так же далеко, как и сейчас, когда Олега давно нет на белом свете.

Во времена так называемого застоя, начиная года с 1968-го, когда моим друзьям было по двадцать, когда трусливые вольнодумцы тюрьме или ссылке предпочитали бесчестье и вполне ладили с ним, подменяя открытый индивидуальный демарш энергичным и возвышенным застольем, даже если приходилось запивать ячменный хлеб «Солнцедаром», у тех самых «несчастно избранных» красивые молодые лица медленно, но верно становились неряшливыми, а Высоцкий, поминая поэтов, погибших в роковые тридцать семь, пел о современниках-шестидесятниках: «А нынешние как-то проскочили» – и о них же в связи с