Дом из парафина - Анаит Сагоян

– Ты что – мудак? У человека беда, – вскипаю и с размаху выбиваю бутылку из его руки. Апперкот. Стекло бьется об асфальт, а ладонь Цукерберга секунды две так и остается раскрытой.

– Хорош, русич, хорош! – Он неуверенно прячет руки в карманы брюк, а я испытываю неприкрытую ненависть вперемешку с чувством превосходства. Последнее противно.

Мы молчим, но я не ухожу. Это мой любимый киоск у дома. Если кто и должен свалить или хотя бы отодвинуться, так это точно не я.

– А представь: вот она, одинокая пани, квартиру свою заперла, уехала, скажем, на Лазурный берег. А ведь мог быть у нее когда-то мужчина. И жили они себе хорошо. Хотя, если она теперь одна, значит, не так хорошо и жили. Но вдруг жили? Планы строили, думали, что когда-нибудь решатся завести детей. Но что-то складывалось не так: она полнела, он грубел. День за днем поедали они карривурст и поммес[11]. Гонялись за ангеботами[12] и покупали ненужный хлам. Им впаривали тарифы за услуги, которые создавали хрупкую видимость надежности. А потом она так располнела и так расхрабрилась, что выдворила его на улицу. А он теперь такой, как я, – Цукерберг сгреб пальцами футболку на груди, слегка потянув ее. Жалкое зрелище, думаю.

– Никогда не угадать наверняка, почему люди остаются одни, если ты не знаешь их судьбы. – Я уже не переступаю через гордость. Я теперь по ту сторону. Я говорю с Цукербергом.

– И то верно. Возможно, не было у нее никакого мужчины. А есть сестра где-нибудь за городом, мать в доме престарелых. И навещает она их раз в два месяца. И совсем она не одинока. Кто знает…

– Есть закурить? – К нам подошел зевака и ленивым жестом двух пальцев у рта изобразил курение. Наверно, на случай, если децибелы слов перекрыло фоном дождя.

– Не курю, три недели уже держусь, отвали, – лениво ответил мой собеседник на немецком, да и я развел руками.

– Боишься рано умереть? – спрашиваю, упиваясь превосходством над Цукербергом.

– Да с поляком очередным разругался, а на границу за дешевыми сигаретами ездить достало, – вполне серьезно отвечает Цукерберг.

Зевака ушел ни с чем, а мы еще долго стояли молча. Пламя полыхало, не желая оставлять после себя ни единого обжитого угла в квартире. Пожарные и полиция вывели на улицу жильцов из соседних квартир. Напуганная толпа перешептывалась и отчаянно ждала исхода. Беспомощные жильцы тревожно уставились на свои окна. В уютном домашнем облачении, с охапками самых важных документов в руках, едва успевшие прихватить на бегу зонты, они будто впервые ощущали чувство близкой пропасти. Никто не знал, что с этим делать.

– Ты на них посмотри: жалкие, наивные человечки. Они экономят воду в своих сливных бачках, искренне веря, что спасут мир! – Цукерберг таранит мыском осколок бутылки на асфальте. Скрежет отвратительный: уходит в затылок, оттуда-дальше в позвонки. – Гугл-блять-мепс! Гугл-скай! До чего жалкая попытка покорить Вселенную! Отсканировали ее и думаем, что завоевали.

– Что же плохого в том, что мы экономим воду или исследуем Вселенную? – снисходительно интересуюсь.

– А потому что человек хочет стать властелином Вселенной, но он им никогда не станет. По его слову и желанию не зажгутся новые звезды и не погаснут существующие. Поэтому все, что ему нужно, это свалять из мироздания человека. Чтобы просто объясниться со своим отражением, – мой собеседник вперил в меня почти трезвый взгляд, угрожающе предлагая согласиться. – Мы стремимся к власти над Вселенной из страха смерти. Потому что без власти смерть становится еще более могущественной, еще более бесконтрольной.

– А тебя понесло, – ухмыльнулся я, отстраняясь от назойливо склонившегося ко мне Цукерберга. – Думаю, ты просто пьян, – коротко сказал я и глотнул из бутылки «Берлинер Киндл», которое горчило, как пивной остаток на дне пластикового стакана, пролежавшего в душную летнюю ночь на покинутой скамейке. Мою немногословность охотно компенсировал мой складно говорящий, навязчивый собеседник.

– Пьян, потому что несу чушь? Или потому что декламирую ее слишком громко? Жалкие смертные людишки не хотят, чтобы в них тыкали правдой. Жалкие и смертные, они спрятались за окнами в своих коробках. Они умирают, а их профайлы в социальных сетях остаются. Вот ты умрешь, – он ткнул мне пальцем в грудь, приглашая на собственную смерть, – вот ты умрешь, а твои пароли утеряются вместе с тобой, и никто за тебя не удалит твои страницы. Тебя нет, а твои страницы есть. Но тебя нет. Не-ет. Всё. Какая на хуй власть над Вселенной, если даже твоя страница в интернете живее тебя, мертвеца?

– Ладно тебе. Неужели все настолько безнадежно? – иронично замечаю.

– Абсолютно. Всё и все, – невозмутимо ответил Цукерберг. – Потому что мы живем-то только из страха смерти. Сторожим свои пустоты. Но ведь все самое прекрасное случилось не из страха смерти. А из воли к жизни. Из любви, – Цукерберг мечтательно вдохнул гарь. – Важно ведь без чего-либо очень сильно занемочь – без пространства, без выхода, без движения, чтобы это все имело шанс случиться. Вот ты любил когда-то?

– Когда-то мы все любили.

– А так, чтобы страдать?

Даже не знаю, что ответить. И да, и нет. И вроде как почти полюбил, но не успел от этого пострадать.

– А я вот загубил, – продолжил он, не ожидая ответа. – Мерещится она мне всюду: то в чужих силуэтах, то на всяких вывесках. Как будто все могло быть по-другому. А теперь хочется обвинить во всем именно ее. За то, что все пошло не так. За то, что был мудаком, за то, что ветер в ее волосах… Бывало, бродили с ней по парку. Руки у нее холодные, как рыбу в ладонь поймал. А я их держу, грею. То одну, то другую. И года не прошло, как полетела первая тарелка. Через месяц вторая, вдребезги. А руки у нее всё холодные, из года в год. Однажды я понял, что ненавижу ее. Потому что у меня не та работа, не те планы.

– А что-нибудь изменить – никак?

– Да засосало уже по полной. Не успел. Решал, как избавиться от нее. Думал, сама уйдет. А она бойкая – вот и ушел вместо нее я. Так и жил дальше. Жил и ненавидел еще сильнее. Но временами как вспомню, что руки холодные у нее, хочется все бутылки перебить, что за утро насобирал.

Цукерберг замахнулся, как будто запустил бутылку, и мне даже показалось, что я услышал звук бьющегося стекла. Но тут толпа поодаль расступилась: осколки окна полетели вниз. Мой собеседник продолжил как ни в чем не бывало, но сбавил