Эхо черного леса - Владимир Павлович Беляев

— Можно, — глухо ответил Чепига.

— Его тоже Степаном зовут?

— Так.

— Когда он пришел к руководству?

— То было давно…

— А точнее?

— В феврале 1940 года Ленкавского ввели на съезде ОУН в состав пятнадцати членов центрального провода, — неохотно сказал «профессор».

— Это было в Польше на территории, занятой немецкими войсками? — уточнил Прудько.

— Так…

— Ну, а когда гитлеровцы ворвались во Львов?

— Ему поручили руководство пропагандой.

— Где помещалось это его заведение?

— На Валовой, тридцать.

— Значит, это именно там сочинялись всякие листовки и воззвания, в которых националисты восхваляли Бандеру и Гитлера?

— Ну… так, — еще более неохотно выдавил «профессор».

— Ему была поручена охрана провода в Мюнхене?

— Да, ну а кроме того у него все время какие-то гешефты с американцами…

— Ленкавский въезжал во Львов тридцатого июня 1941 года вместе с Ярославом Стецьком на гитлеровском автомобиле со свастикой?

— Говорили такое… Я сам не видел…

— Разве вас не было тогда во Львове? — удивился Прудько.

— Я сидел тогда в Бродах и не мог пробиться во Львов, ибо навстречу шли отступающие советские войска.

— А когда они прошли?

— Ну, тогда я приехал во Львов.

— И увиделись с Ленкавским?

— С ним и с другими членами центрального провода, — сказал «профессор».

— Кто родители Ленкавского? — спросил Прудько.

— Он сын униатского попа из Галиции…

— Слушайте, «профессор», — сказал Прудько, вставая, — а вы задумывались над этим странным совпадением, что большинство основателей и вожаков украинского национализма — это сыновья священников? Коновалец, Бандера, Андриевский, Охримович, наконец, Ленкавский — это все поповичи, с детства связанные корпоративными интересами, привычные к легкой и сытой жизни, не знающие, что такое настоящий труд. А остальные — это дети кулачья, недоучившиеся студенты. Подумайте сами: кто из украинцев в панской Польше имел возможность дать сыну или дочке высшее образование? Только богатые, состоятельные люди. Какое они имеют право говорить от имени украинского народа?

«Профессор» молчал.

— Назовите мне хотя бы одного рабочего парня из ваших «провидныков» за кордоном, кто своими руками сам себе на хлеб зарабатывал?

«Профессор» ничего ответить не мог.

— Я понимаю — факты упрямая вещь, — сказал полковник и, переводя разговор на другую тему, быстро спросил: — Это Ленкавский приказал Осипу Васьковичу создать там, у вас, нелегальную типографию фальшивых американских долларов?

— Нет, — глухо ответил Чепига. — То был приказ Мыколы Лебедя.

— Бывшего члена центрального руководства ОУН? — уточнил Кравчук.

— Так, — подтвердил «профессор».

— И связных, которых направлял Бандера на Украину, он снабжал фальшивыми долларами? — спросил Прудько.

— Он дал им… две пачки, — уныло сказал Чепига.

— Но они попались на австрийской границе? Не так ли?

— Знаете и это? — криво улыбнулся Чепига. — Было и такое!

— Ну, вот скажите теперь, Чепига, — сказал Прудько, расхаживая по кабинету. — В своей пропаганде вы называете себя «рыцарями идеи», хвастаетесь, что воюете за свободную, самостоятельную Украину. А на деле? Как мелкие жулики, печатаете фальшивые доллары, снабжаете ими своих курьеров, ставя их под смертельную угрозу. В ваших секретных инструкциях на будущее вы черным по белому записываете: «Наша власть должна быть страшной». А чего стоит ваша конспирация с этими кличками, которые вы присваиваете отпетым головорезам: Резун, Смок, Кровавый, Стреляный, Реброруб, Топор? С этой бутафорией устрашения и террора вы хотите идти к народу? Да все ваши идеи так же фальшивы, как те доллары, что печатали вы на Фюрихштрассе!

Молчал Чепига, угрюмо уставившись в паркетный пол…

— Ну, ладно, Николай Романович, — сказал Прудько, застегивая воротник кителя. — Я поеду, а вы здесь еще побеседуете…

Когда захлопнулась за ним дверь, Кравчук спросил:

— Вы Голина лично знаете?

— Так.

— Каково его амплуа?

— Он передо мной не отчитывался, но я слышал от Бандеры, что он главный резидент американской военной разведки в Мюнхене.

— А до этого?

— Разное говорят.

— Он был офицером гитлеровского абвера?

— Говорят — был, — все так же глухо сказал Чепига.

— Почему же «говорят»? Там, в бункере, принимая меня за Хмару, вы мне твердо говорили, что Голин — один из воспитанников шефа немецкого военного шпионажа Канариса. Не так ли?

— Ну… так…

— Кто связывает Голина с Бандерой?

— Марийка Рыбчук… жена доктора Рыбчука.

— «Фрау доктор»?

— Так ее зовут хлопцы.

— Те доллары, которые она приносит Бандере от Голина, настоящие или тоже фальшивые?

— Ну, что вы… те — настоящие! — даже обиделся «профессор».

— И вот за эти-то американские доллары, которые ваши «провидныки» опускают себе в карман, гибнут те украинские хлопцы, которых вы силой или обманом угнали на чужбину! — горячо сказал Кравчук. — Их братья и сестры, те, что остались здесь, не поддавшись на вашу удочку, за это время уже успели высшее образование получить. Они врачами стали, агрономами, инженерами, пользу украинскому наг роду приносят. А те, на Западе, кто? Кандидаты/в шпионы! Ими помыкает каждый, кто деньги дает, ни совести у них нет, ни цели в жизни…

— С теми фальшивыми долларами действительно грязная афера получилась, — согласился «профессор».

— А не с фальшивыми? — глядя на него в упор, спросил Кравчук и вдруг почувствовал смертельную усталость. И не столько печальная необходимость копаться в грязном белье зарубежных «спасителей Украины», сколько те недели страшного нервного напряжения, которое не покидало его ни на минуту, пока он находился в банде Хмары, вызвали эту усталость. Он спрятал дело в несгораемый шкаф и предложил:

— Давайте со мной, Чепига…

Они спускаются в вестибюль большого здания, и дежурный капитан козыряет подполковнику.

— Это со мной! — сказал Кравчук, показывая на «профессора».

За рулем открытого ЗИМа сидел пожилой шофер. Кравчук открыл дверь машины и пригласил «профессора» садиться. Озадаченный выходом на улицу Чепига сел рядом с Кравчуком.

Машина, набирая скорость, проезжает Владимирскую, сворачивает на улицу Ленина и вырывается на Крещатик.

Он прекрасен этой порой раннего лета, в предрассветный час, когда цветы жадно отнимают от уходящей ночи ее тихую свежесть.

— Все эти дома после войны выстроены! — пояснил Кравчук.

«Профессор» внимательно осмотрел дома и, оглянувшись, спросил:

— Прошу прощения… А где же охрана?

— Какая охрана?

— Ну… солдаты ваши… конвоиры.

— Куда же вы пойдете, «профессор», даже если вам удастся выскочить из машины? — сказал, улыбаясь, подполковник. — В Черный лес, до банды Резуна? Давно нет уже вашего хваленого Резуна, и могила его чертополохом заросла. Может, до вашего Романа Шухевича — генерала Чупринки, того, что вместе с Оберлендфром во Львов свой батальон «Нахтигаль» привел? Нет уже вашего Шухевича, скосила его пуля в Белогорще, под Львовом, одной весенней ночью…

Молчал «профессор». Кравчук остановил машину на площади Калинина и, показывая рукой на недавно построенный дом, сказал:

— На четвертом этаже этого дома — видите три крайних окна слева? — недавно получил квартиру моторист