Американка - Юрий Марксович Коротков

— Нет, ты скажи, пошел бы?

— Ну, предположим, пошел, — осторожно ответил он.

— Леха говорит, Танька с «кирпичными» гуляет.

— Да ты че, на «кирпичку»?! — Дема даже засмеялся. — Туда только на танке заедешь!

— Эх, ты, а еще кореш называется! — горько сказал я. — А клялся!..

— Что же она, виновата теперь? — вдруг сказал Кисель.

— Что-о? — изумленно протянул я.

— А представь себя на ее месте, — упрямо сказал Кисель. — Он тоже виноват, что так по-глупому разбился, ее одну оставил.

Я медленно поднялся.

— Не судите, и не судимы будете! — Кисель отступил на шаг.

— Что ты сказал? — процедил я. — Повтори?

— Это не я сказал, это Бог сказал…

Я врезал ему по морде. Кисель даже не поднял руки, только качнулся. Дема влез между нами и оттолкнул меня.

— Ты че! Совсем трехнулся? Ему же драться нельзя! Он же тебе ответить не может!

— Да идите вы оба! — заорал я. — Чтобы я еще раз к вам подошел! Да провалиться мне на этом месте! — Я повернулся и пошел от них. — А если не вернусь, то… А-а! — только махнул я рукой. Так я потерял навек сразу двух лучших друзей.

Зорко выглядывая из-за угла, короткими бросками пересекая улицы, я бесшумно крался по вражеской территории. Распластавшись по стене дома, переждал, пока пройдет, пыля клешами, неприятельский патруль, и засел в дозоре напротив Танькиной пятиэтажки. Вскоре ее окно погасло, и Танька в белом платье простучала шпильками через двор.

Я вышел из укрытия ей навстречу.

— Ты что, с ума сошел? — она быстро оглянулась по сторонам. — Беги быстро домой! Сейчас наши подойдут!

— Значит, правду говорят, что ты опять с ними? Он за тебя год дрался, а ты опять с ними?!

Танька мучительно вздохнула сквозь зубы.

— Ты еще маленький, ты не понимаешь, — мягко сказала она.

— Я на год всего младше тебя. Мне тоже через год будет пятнадцать.

— А мне через год будет шестнадцать! — закричала Танька. — А потом восемнадцать! Что мне, всю жизнь дома просидеть?

— Тань, не ходи, я тебя прошу… — я заступил ей дорогу.

— Да отвяжись ты от меня, в самом деле! — не выдержала она.

— Тань, я тебя не пущу! — я схватил ее за руки. — Ты не имеешь права!..

В конце дорожки послышался скрежет подкованных каблуков и гогот «кирпичной» кодлы.

— Господи, да уйди же ты, ради Бога! — плачущим голосом сказала Танька. — Прячься! — она силой столкнула меня с дорожки в кусты.

Я едва успел отступить в тень, как подвалили «кирпичные». Впереди шагал длинный Кочет с гитарой на плече, за ним поспешал Слепень с двумя бомбами портвейна, следом другие мужики. Позади шли, сцепившись под ручку, девчонки, они подхватили Таньку. Отойдя на несколько шагов, она оглянулась, чтобы удостовериться, что я благополучно испарился.

Я осторожно двинулся следом.

«Кирпичные» расселись в большой заплеванной беседке со столом посередине. Слепень, подпалив спичкой, содрал зубами пробку и разлил по стаканам. Пустую бутылку он не глядя запустил в кусты. Я едва успел пригнуться, и бомба просвистела над самой башкой.

— Че там? — обернулся кто-то из мужиков, вглядываясь в темноту. Он перешагнул через ограду и направился ко мне.

Я затаил дыхание. Не дойдя до меня двух шагов, мужик остановился.

— Кто это? — громко спросил он и принялся ссать на дерево, воровато озираясь и разговаривая сам с собой, чтобы заглушить журчание: — А, это ты, Тимоха? Здорово! Чего шаришься впотьмах?.. А-а… Ну, давай… — он застегнул ширинку и двинул обратно.

Я, пригибаясь, подкрался ближе. Беседка стояла на возвышении, и мне в просвете между спинкой и сиденьем видны были только жопы, обтянутые разноцветными клешами с торчащей из заднего кармана заточенной ручкой металлических расчесок. Жопы жили своей жизнью, переползали вперед по лавке, толкались. Я двинулся вокруг беседки, узнал под лавкой Танькины скрещенные шпильки и приподнялся. Танька сидела рядом с Кочетом.

На высоте семь тысяч двести

Пропеллер жалобно жужжал.

«Ну что ж, не любит — так и не надо!» —

Я от себя штурвал отжал… —

нестройно, но проникновенно пели в беседке. Я нащупал крошечный камешек и бросил ей в спину.

Танька оглянулась, закатила глаза и, будто поправляя завитую прядь, покрутила пальцем у виска: идиот! По крайней мере, настроение я ей испортил.

— Поиграй, пальцы болят, — протянул Кочет кому-то гитару. — Об зубы тут одному повредил, — пояснил он Таньке.

Песня продолжалась. Кочет опустил за спинку руку, как бы потряхивая больными пальцами. Потом повел вбок, занес над Танькиным плечом, выбирая момент, и на самых душещипательных словах облапил ее.

Этого я уже не мог вынести. Мало того, что меня тут чуть не убили бутылкой и не обоссали, так он еще лапал Таньку у меня перед самыми глазами, так что я отчетливо видел наборный пластмассовый перстень на его пальце. Я нашарил в темноте обломанный кирпич и с отчаянно похолодевшим сердцем заорал:

— По реке плывет кирпич из села Кукуева! — и навесом, как из миномета, запулил в беседку у них над головами. Наверное, я угодил точно в бутылку на столе, потому что раздался звон и визг девчонок и полетели осколки. — А куда же он плывет, каменюка хренова? — закончил я уже издалека.

Мужики разом перемахнули через ограду и кинулись в погоню.

— Убью паскуду! Где он? Вон он! Слепень, отрезай его!

Я шарашился по кустам, а они бежали по дорожке и на широкую улицу, ведущую в наш район, выскочили раньше меня. Я свернул в какой-то переулок, потом в другой, все глубже и безнадежней увязая в лабиринте «кирпички». Грозный топот погони приближался, я слышал уже за плечом злобное сопение. Неожиданно рядом со мной взревел мотоциклетный мотор, железная пятерня схватила меня за шиворот и посадила на заднее сиденье.

Я обернулся к замершим от изумления «кирпичным» и торжествующе захохотал, показывая во весь замах от локтя.

Мы мчались, грохочая, по пустынным ночным улицам, и я хохотал, захлебываясь встречным ветром. И вдруг осекся, заметив, наконец, что держусь за кожаную летчицкую куртку, а передо мной покачивается красный шлем с тринадцатым номером. Я изо всех сил тряс его за плечи,