Разбирая огонь - Александр Уланов

— выходящей из берегов полнотой дали — запорошенным падением, ставшим верностью — здесь взгляд не боится быть увиденным — зная, что никогда не равен себе — дрожью продолжая движение

— Бланшо по ту сторону времени, событиями, мерцающими в отсутствии времени, в его нереальности, Владимир Казаков по эту, проживая каждое призраком желания. Человек живёт в камне каменным, но смотрит звёздным и говорит молчащим. Жёсткость языка, себя не(у)знающего. Твёрдость мгновений — литых, сколотых или желанных? Пространство поцелуев и решимости. Лицо девушки и лицо света, обращённые на «вы»

— Казаков с вещами, ими думает и чувствует, кажется, что для него и любимая (когда не романтический штамп) — угол зрения на вещи. Твёрдость мгновений-предметов. (Мгновение Бланшо — расширяющаяся до бесконечности воронка?) Время — изменение. Вещи теряются, разрушаясь, и у Казакова много боли от этой потери. Боль возможного, но не происходящего? У Бланшо боль другая, от невозможности? Он понимает бесполезность речи, Казаков стремится говорить, даже когда не готов. Прикосновение у Казакова — тоже взрыв. В его вспышке предметы могут гораздо больше, чем они/ими думали. У Бланшо ночь скорее метафизическое понятие, у Казакова — то, куда выйти и жить. Небо у Бланшо предметнее — острая точка? А смерть — не предмет и у Казакова — потому похожа?

— и вещи в воронке уже-ещё не. Разное ожидание — у Казакова напряжённое ожидание предметов (боятся исчезнуть / пропустить?) Множественность говорящих у Казакова. Кажется, когда говорят двое, слушают гораздо больше

— у Бланшо ожидание с забвением, у Казакова вещь исчезает раньше забывания. Ночь Бланшо охватывает, её скорее обнаруживают, чем входят в

— встретить / проводить с зонтиком? Не придёшь искать себя и гречневую муку?

— приду завтра днём украдкой поработать

— если ты украдкой уже тут и работаешь, просто я не вижу?

— ты птица, которая сначала улетает, а потом смотрит, надо ли было улететь

— но потом иногда возвращается

— сначала оборачивается — птицы хорошо оборачиваются, голову наклоняют, шеей крутят

— напряжение — это собранное время, когда в каждую минуту уложено много других, прожитых ранее, и тех, что потом из неё вырастут. Семечко очень напряжённое, твёрдое. Нет времени — не мало, а — всё оно там, в напряжение ушло

— и мы никогда не только в чём-то одном, потому что иначе нам будет нечего дать этому одному. Всегда что-то ещё

— делят и не делят — даже в одной постели каждый в своей голове, каждый — сам. Каждый в своем мире один — и хорошо — так возможны индивидуальность, встреча. Но и вход в ощущение, когда гладишь и чувствуешь счастье кожи, которую гладят (которая гладит — тоже). Одновременно и делить, и не делить, и отдельно, и вместе

— начинаются дни Дона? Донный город ближе к соли пока останавливает? Ближе к лету цветом улиц?

— ближе к лузгающей семечки заката Швеции, берёзы светлее ночи прорастаю(т) животом засыпая на спине

— движется последний снег ветреницы к спине лопаток в синем чае весны. Город всё ближе к тебе — ломкая бесконечность, линии пыли

— мозаика из церкви — люди из стен собаки тоньше выше цветущей тени

— Дон с мозаиками почти греческое море. К твоему дому собираются звёзды

— 04.22 в субботу, седьмой вагон, но тебе совсем не удобно, дойду

— (из-под потолка) знаю, дойдёшь, но хорошо увидеть и не быть тенью на твоем лице

— Дон на дом, если встречать, можешь взять ключи от дома у мамы Кристины и переночевать

— дом без тебя другой, легче дойти из моего, почти выхожу

— сплю наяву тобой в дождь кружится голова можно сегодня? если не — голова и на расстоянии от тебя еще как

— сегодня всё же не, воздух полон движения

— листья разворачиваются навстречу каплям, облака вылезают на гору из волн, улыбаюсь в твоем воздухе

— реки запинаются и начинаются снова, они никогда не пересекаются. Не бывает речных перекрёстков

— реки упрямо вниз. Ещё ветки деревьев не встречаются. Люди свободны и могут встретиться. Покупаю «Диссеминации»

— диссеминации у меня есть. Рассеялись в глубине. Пересекаются в небе

— диссеминировать вместе? В небе в полёте

— листья обманщики. Понравилось, как они падали в углу двора, и освещение там интересное, жду с камерой — за десять минут ни один не упал. Хотя в других местах — падали

— пыльная, бесконечно истончающаяся, крепко настоянная, но не настойчивая, будто даже не касающаяся память Лоренса Даррелла. Болью — напряжённостью, чуткостью и рефлексией, когда опадают границы осторожности — и энергией радости

— если учитывать, что у скорости и огня один результат — зола, от огня не убежишь. Читаю наощупь и в лучшем случае половину

— читать — и до ночной половины. Не порежься об осколки неба и осколки земли

— осколки всегда нас превосходят — не порезаться, а быть задавленным. С утра набирают свою колкость

— утром небо жёстче ночного. Можно между — идем?

— осколки — просеки. Куда нам?

— к комнате, морю, книге, мосту, лесной клубнике, прикосновению

— потому что любая находка — лето. Потому что понимаешь, что понимаю

— можно попросить зайти утром, с разводным ключом, не могу воду перекрыть

— осторожно нечётной пыльцой памяти

— взглядом колодца улитки вдоль воображающих волос

— дымом крыш, обнимаю уши

— расшатанными горловинами в одном времени. Дома удерживаю рыбу, жду

— пусть они вздыхают о потере того и этого. Попробуем найти и собрать

— Соловьёв «книгу счастья» о своих индийских поездках пишет

— счастье здесь, не в Индии. Только встретить

— вырастающей за ночь чужой работой, пространством, дважды звучащим от каждого падения непойманной Александрии, теснотой, удаляющей от вместе, желанием разговора

— «так мало наше знание, но уверенность, которая нас не покинет, заключается в том, что надо держаться за сложное. Хорошо быть одному, потому что одиночество сложно. Хорошо также любить, потому что любовь сложна». Рильке в письме к Ф.К. Каппусу

Морской город, от которого ушло море. Зубцы домов — попытка привлечь его обратно, предложив скалы его птицам. Многие дома предлагают не одну скалу. Город тянется, пытаясь увидеть море с верхних этажей. Взгляд тянется к этажам, болит шея от постоянно запрокинутой головы. Город держится за море каналами. Дома растут из следов моря, выходят из них ступенями, располагаются над ними эркерами, сохранившими в сырости своё дерево — так пропиталось солью. Кирпичные корабли на якорях, вдоль воды менее прямые и ровные, чем вдоль улиц. Море рабочее — не тёплая карнавальная путаница Венеции, каналы прямее и шире. Больше места для отражений — порой и деревьев. Дома сужаются, и окна не хотят располагаться