Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова

Кухня Лисавы выглядела так же, как у его бабушки по отцовской линии. Она жила в деревне на реке Кундрючья. В ее доме пахло козьим молоком, а огород кончался небольшим мостиком в реку, где она мыла посуду. Деревянный гарнитур, угольная печь, хотя у Лисавы она перестроена под газ, бесконечные полки на стенах, заставленные посудой и жестяными банками с картинами Васнецова. На деревянном полу домотканая дорожка, на деревянных окнах занавески. На божнице иконы Николая Чудотворца, Марии Египетской, Иоанна Предтечи и Блаженной Ксении, лампадка. Сергей перекрестился. Лисава в домашнем халате, застиранном почти до прозрачности, выглядела особенно больной. И Сергей вдруг ощутил близость смерти. Ему стало нехорошо, он ухватился за табурет, на котором сидел, и попытался нащупать ступнями деревянные доски пола.

– Чего это вы, батюшка, побелели? Плохо вам? Водички? Сейчас чайник поставлю.

И она начала двигаться по этой маленькой кухне, нагнетая тяжелый воздух, от каждого ее движения запах смерти становился сильнее. Она наливала в чайник воду, включала его, доставала чашки, ложки и блюдца, ставила на стол вазочку с вареньем, сушки, печенье, черный хлеб, конфеты, вафли, сыр, масло, мед…

– Хватит, – сказал Сергей.

Лисава остановилась. Ее тяжелые веки подпрыгнули, открыв серую радужку. Она стала похожа на Машеньку.

– Сядьте.

Она повиновалась, не переставая смотреть на него удивленно.

– Вам нужно собороваться.

– Я умирать не собираюсь, – сказала она. – По крайней мере, сегодня.

– Соборование не обязательно последнее таинство.

Она выдохнула, и запах смерти стал таким сильным, что Сергей задержал дыхание. Ее взгляд изменился, она испугалась.

– Сейчас надо, – сказал Сергей.

Лисава молча наблюдала, как теперь уже Сергей двигался по кухне, открывал шкафы, доставал оттуда что-то. Он, будто зная эту кухню давно, нашел масло, рис вместо пшеницы, чистую скатерть, свечи, лампаду, красное вино. Хорошее, он обратил внимание. Достал из рюкзака Евангелие и крест, разложил все на столе. Велел Лисаве лечь у себя. Он надеялся, что после она уснет.

Он читал над ней семь раз, под конец она уснула или потеряла сознание, Сергей не мог уже отличить. Остатки елея он собрал в салфетку и бросил в печь. Обессилевший, сел на табурет и уперся затылком в стену. Ему казалось, что воздух в доме становится чище, свежее, и даже подумал, что смерть отступила.

– Ты был прав.

Перед ним стояла Лисава. Или женщина, похожая на Лисаву и Машеньку. В белом платье, с распущенными волосами и босыми ногами. Он тер глаза, чтобы прогнать образ, но тот все стоял и смотрел на него.

– В чем прав? – наконец спросил он.

– В том, что я пришла к Богу сама. Я с Ним сейчас.

– Лисава, – сказал он, и звук собственного голоса разбудил его.

Из печки дымило, смрад чего-то горелого заполнял ноздри и легкие. Он вскочил и открыл дверь на улицу, открыл форточки и вошел к Лисаве. Она лежала без движения, спокойная и мертвая. Холодная покойническим холодом. На тумбочке рядом с иконкой Божьей Матери – карманное зеркальце с цветочным орнаментом. Оно лежало так, будто его специально туда положили. Сергей раскрыл его и поднес к ее лицу. Дыхания не было, Лисава улыбалась. Она лежала поверх одеяла, но он помнил, как укрывал ее спящую. Ее босые ноги были белыми и сухими. Раны, из которых накануне сочилась сукровица, затянулись. Руки покоились вдоль тела, волосы прядями лежали на плечах и груди, будто специально расправленные.

Он опустился на колени и прочел заупокойную. Запах гари выветрился, в доме стало холодно.

Сергей курил на крыльце, когда подъехала машина Дуброва. Машенька вышла и у калитки остановилась. Она смотрела на священника так, как смотрела Лисава каких-то пару часов назад. Боялась шагнуть, но рядом оказался Дубров. Он мягко положил руку ей на плечо, и она вздрогнула и взбежала по ступенькам в дом. Послышался плач. Надрывный. Как бы Сергей хотел облегчить ее боль, но он не мог дать утешение, только Господь.

– Когда? – спросил Дубров.

– Только что.

– Не мучилась?

– Нет.

– Слава Богу.

Дубров перекрестился.

– Угостите? – Он показал на сигарету.

Сергей достал из кармана пачку и протянул Дуброву. Дубров взял одну, прикурил, глубоко втянул, закашлялся. Много лет не курил. Так часто бывает у тех, кто бросил. Мышечная память заставляет глубоко вдыхать, но организм сопротивляется дыму, пытается сказать, что этого больше не надо. Дубров курил жадно, как курят рабочие, у которых несколько минут на перекур.

– Я займусь похоронами, – сказал Дубров.

Сергей кивнул.

Машенька лежала на полу у кровати Лисавы и тихо стонала. Рука Лисавы свисала с кровати, будто тянулась к голове внучки, чтобы утешить, чтобы защитить. Сергей молился, чтобы Бог провел ее через эту скорбь.

Дубров, увидя Машеньку на полу, попытался ее поднять, но она сопротивлялась и еще больше плакала. Самые ужасные слезы те, в которых нет уже слез.

– Оставьте ее, – сказал Сергей.

Он вышел из комнаты в кухню, включил чайник, сел на табурет и стал ждать, чтобы приготовить чай. Дубров сел напротив, туда, где еще недавно сидела Лисава. Он уперся лбом в кулаки и сидел так, пока Сергей не придвинул к нему чашку. Дубров отпил чай, цыкнул, потому что обжег язык, и посмотрел покрасневшими глазами на священника.

– Что теперь будет?

– Дальше будем жить, – ответил Сергей.

– Но как?

– Как и всегда.

– Не будет как всегда, все рушится, утекает сквозь пальцы…

– Не драматизируйте. Вы нужны Маше. Без вас ей будет тяжелее.

Он не хотел говорить, что она вообще не справится, но чувствовал, что так. Она совершенно не готова к одинокой жизни. В том, что ее жизнь будет одинокой, он не сомневался. Этот этап ей придется пройти самостоятельно. Только бы Бог был рядом, только бы она от него не отворачивалась. Бог всепрощающий и всемогущий, да услышит молитвы страждущих и немощных, да дарует им избавление.

Сергей брел к дому, нужна была пара часов сна. Он вспоминал, когда сам впервые столкнулся со смертью. Сережа никогда не винил Бога. Он вообще не думал, что Бог к этому имеет отношение. Разве может один Бог уследить за жизнями и смертями миллиардов людей? Когда отца отпевали, Сережа слушал священника и чувствовал, как сердце его наполняется знанием, что все есть Бог. Он не мог бы объяснить себе, как это, он просто чувствовал эту истину. Но только спустя годы, когда уже учился в семинарии, он осознал смысл того знания. Понял его сполна. Жизнь