Пункт третий - Татьяна Евгеньевна Плетнева

Сонный и усталый начальник задерживал его, уточняя неизвестно зачем ясные, как стекло, расклады.

– Один не снясет, сказал, много будет положено.

– Так, – соображал Васин, – а когда это вы с ним базарили?

– Да перед отбоем вчера, начальник, я ж те сказал: прям перед отбоем.

Шнырь уже не стоял, а подпрыгивал на месте, колотя себя руками по бедрам, как петух, готовый запеть.

– Значит, – опять повторил Васин, раскачиваясь потихоньку на скрипучем ящике, – ты должен двух людей отправить, чтоб они оттуда, из цистерны, что-то тяжелое вынули и в зону жилую притащили, так?

– В ШИЗО, – уточнил Колыма. – Он сказал, яво прям с самого развода в ШИЗО возьмут. Вот я и спрашиваю, начальник, что делать? Рябят-то посылать, чтоб ты их заловил, как вынут, или ты раньше, сам, с понтом, кидняк обнаружишь? Холодно тут, начальник, – подныл шнырь.

– Холодно, – согласился Васин. – Надо подумать.

Он попытался встать, опираясь ладонью об угол ящика; тонкие, насквозь промерзшие плашки треснули со смачным и сильным хрустом сразу в нескольких местах, и капитан сел с размаху на грязный земляной пол.

Зэк мелко и неприятно захихикал, но тут же опомнился и сказал:

– Все одно к одному, гражданин капятан, пора отсюда дергать, пока не околели.

– Пора, пора, – повторил капитан, отряхивая шинель. – Ты ребят налаживай, а сам и близко не подходи. И вообще – молчи, понял? Если хоть одно слово в сторону уйдет – меньше чем на новый срок не рассчитывай. Ну все, гуляй.

В щели здорово задувало; притихшая ночью метель расходилась опять. Капитан постоял еще немного в захламленной пристройке. Нити от мин. Стало быть, Рылевский собирался под видом еды чужими руками затащить в зону хорошую порцию взрывчатки. Вот и все нити.

Пермь до сих пор не ответила на его ночной сигнал. Он всю ночь просидел в штабе у телефона; в восьмом часу к нему явился ДПНК[49] и сказал, что такому-то не терпится стукнуть. Пришлось бросить телефон и тащиться в зону. Сообщение, правда, того стоило: действовать надо было безотлагательно.

…Может, лучше вообще не заводить скандала, а так, по-домашнему, потихоньку запустить двух дураков в цистерну, а как вылезут, прихватить и отправить в ШИЗО. Никому и в голову не придет, что вынули они оттуда вовсе не консервные банки. А потом Рылевского Игоря Львовича пригласить в штаб. Имея в руках полежаевскую записку и килограмм двадцать ВВ[50], с ним можно будет договориться о чем угодно.

Все выходило складно, кроме одного: ночной телефонный звонок о минах в зоне никуда уже не денешь; соврать разве, что был пьян?..

Перед глазами Виктора Ивановича возникла вдруг ужасная картина: два зэка, озираясь, вылезают из высокой широченной цистерны; один, поскользнувшись, падает и роняет добычу; взрыв, столб огня; соляра внутри тут же воспламеняется, из цистерны валит густой черный дым, и куски железа взлетают в воздух вперемешку с кусками зэковских тел.

Если же принять на грудь скандал, из которого, кстати, можно выйти предотвратившим диверсию героем, то надо сейчас же ставить оцепление вокруг цистерны и вызывать саперную бригаду из Перми.

Виктор Иванович отряхнулся еще раз и вышел из подсобки. Навстречу ему, размахивая руками, бежал ДПНК.

– Из Перми звонили, машина какая-то скоро прибудет, с саперами, – задыхаясь, прокричал он. – Говорят, им сообщили, что у нас зона заминирована, ты в курсе?

Виктор Иванович ничего не ответил и побежал по узкой тропе к штабу, разметая по сторонам снег разлетающимися полами шинели.

2

Редкие снежинки неторопливо влетали в комнату; следователь Первушин проснулся от холода и, как ему показалось, от счастья и встал, чтобы закрыть окно. Вспоминая вчерашнее пробуждение как давнишний, не с ним приключившийся кошмар, он стряхнул с подоконника пологий холмик сухого снега и отправился по нужде.

Ранний звонок не разрушил редкостного покоя в его душе, и, только подняв трубку, Валентин Николаевич с некоторым опозданием испугался – не вчерашняя ли дама его проверяет, и замер, ожидая, пока его окликнут.

– Встаешь, лейтенант? – приветствовал его начальник. – Вставай, вставай, пора зарядку делать. Вот что: до обеда можешь дома сидеть, только прослушку проверяй каждые полчаса, два номера пусть оперативно слушают: Фейгеля да Полежаеву. Ясно?

– Ясно, товарищ майор, – ласково отвечал Первушин.

Рваногубый невзначай подарил ему тихое утро с медленным рассветом, бестревожный мир утреннего жилья, несколько часов спокойной сосредоточенной работы.

– От телефона не отходи, – сказал майор, – сиди, пока не вызову, операцию продумывай…

– Есть продумывать, – согласился Валентин Николаевич.

…и горечь разлуки скорой…

За окном в морозном тумане дрожали тончайшие ветви дворовой березы; дежурный по прослушке пока ничего интересного не засек, но, судя по голосу, был полон трудового энтузиазма после вчерашнего разноса; кофе удался на славу.

Валентин Николаевич завел будильник, чтобы не пропустить момент очередного обзвона, и стал просматривать вчерашний отрывок.

…Поцелуй ваш нежен и сладок, дыханье вольно,

Словно ветер с моря – душу мою колеблет,

И любовь осторожной рукой отстраняет разум

И уходит тропою тайной в глубины сердца…

Слова прочно вязались, всякое лыко было в строку; вдохновенье застало художника за работой. Валентин Николаевич сбросил на пол длинный столбик пепла, отставил пустую чашку и прихлопнул неизвестно зачем затрещавший будильник. Уже совсем рассвело; двор наполнился ровным и глубоким дневным светом; ветви были обведены полосками инея; мороз, видимо, не спадал.

3

Несмотря на метель, мороз не спадал; растопить печь было невозможно – тяги не было никакой, задувало в трубу. Стоя у печки на коленях, Игорь Львович дул в нее снизу и сбоку, пригибая голову чуть ли не до земли, но передуть метели не мог.

Ветер крутился, постоянно менял направление и проталкивал снежные струйки сквозь щель у двери. Игорь Львович прикрыл печь и скорчился на низком табурете.

Вестей от чечена до сих пор не было, зато с минуты на минуту мог появиться зэк, назначенный шнырем для выемки грева. Сказать ему было ровно нечего: Игорь Львович не знал даже, заряжена ли цистерна.

Негнущимися руками он выгреб из печки почерневшие поленья и, выбрав пару посуше, расщепил их стамеской на тонкие лучинки, потом простучал трубу и тщательно вымел печь. Отсыревшие газетные обои со стен никуда не годились, а Мюллер с Джойсом, лежавшие здесь уже больше месяца, отсырели не хуже обоев. Теряя последние остатки тепла, Рылевский расстегнул фофан и вынул из кармана рубашки несколько замусоленных писем. Он разобрал их по листу, сделал из каждого тугой жгут и начал выкладывать внутри печки изящный колодец из щепок.

Работал он тщательно и неторопливо, прерываясь, чтобы отогреть под мышками окоченевшие пальцы. В трубу