Пункт третий - Татьяна Евгеньевна Плетнева

Запад, восток –

Всюду одна беда:

Ветер равно холодит.

Он готов был пуститься в дальнейшие рассуждения о соответствии российской действительности японским стихотворным формам, но Сашка, не дослушав про Басё, стала рассказывать дальше – о тетках, мерзнущих в ожидании свидания, о зимней красе Урала, о том, как бесятся ментовки при виде привезенных зэку апельсинов.

– Представляешь, – говорила она, – я думала, это так, от природной злости, а потом поняла, – с двумя девками чай мы пили перед отъездом, тоже ментовки, только бездетные, у них заботы другие. Они объяснили, что за апельсинами, например, в Александровск ехать надо, это от Четвертинки часа два, если повезет. «Ну и что, – говорю, – из Калуги тоже в Москву за едой ездят, не сахар, конечно, но в выходной-то можно». «Да боимся мы, не понимаешь, что ли, – ментовка говорит, – там-то, в Чусовой, например, или в Александровске, как раз и встретишь кого-нибудь, кто тут сидел». Многих ментов ихних так и порезали. Тут вторая встряла и говорит: а я, мол, никого не боюсь, потому что, даже когда контролером работала, попусту ни к кому не пригребывалась и вообще – старалась, как лучше.

И они заспорили – прямо при мне, понимаешь, – влияет ли отношение мента к зэкам на вероятность последующего его, мента, убиения. Первая, позлее, все кричала, что зарезали, мол, недавно кого-то и именно что в Александровске, просто потому, что в форме был.

Получается, что менты лагерные повязаны хуже зэков – зэк хотя бы по сроку сидит, а мент до пенсии, и жена его тоже. А откуда, ты думаешь, всякие шмоналки да цензорши берутся – жены, ясно, другой работы им нет. Вышла такая дурочка за курсанта замуж и влипла пожизненно: век теперь в этой Четвертинке сиди, колючку разглядывай, детей под нею расти и не деться никуда, не выскочить.

– Ну, у тебя прямо «Реквием» какой-то получается, только наоборот, – мягко заметил Прохор Давидович, – не дело ведь все-таки живых людей шмонать и письма читать чужие. К тому ж ты себя со стороны не видишь, а мне-то видать, как тебя эти униженные и оскорбленные за три дня отделали. А за три года, прикинь?

Прохор поднялся, подошел к Александре Юрьевне и погладил ее взлохмаченные космы; сердце его было переполнено; раньше он видел Сашку и злой, и растерянной, и плачущей, но теперь она была измотана в корень, спокойна и оттого невыносимо жалка, и это было особенно заметно, когда она с преувеличенным сочувствием говорила о тяжкой доле ментовских жен.

Прохор Давидович нагнулся и прижал ее голову к своему плечу.

– Больно, Прохор, – тихо сказала она, – пусти, тут как раз щека поморожена.

– Ну а с Игорем что? – спросил Фейгель, помолчав для приличия.

– А вы что имели в виду? – переспросила она.

– Ну, как ты свиданку выкрутила, и почему прервали, и вообще, – схитрил Прохор.

Александра Юрьевна зевнула.

– С речью у меня сейчас напряженка, Прохор, но и в самом выспатом состоянии все это, как есть, не перескажешь.

– Здорово, – сказал на всякий случай Прохор Давидович, – а ты попробуй все-таки, если не внапряг.

Александра Юрьевна подробно пересказала ему свой разговор с РОРом, описала без купюр шмон и шмоналку, интерьер свиданной комнаты, заключенного Рылевского в одеянии жалком и безобразном, бездарно начавшееся и быстро прерванное свидание, выходной шмон и потянулась за ручкой, чтобы не говорить вслух о чечене.

– Что-то все у тебя, кроме Игоря, хорошими выходят, – прервал ее Фейгель, – и РОР этот – приятный такой паренек, и шмоналка – жертва обстоятельств, и дежурные – простые души, один только Игорь Львович – мрачный функционер и крутила.

– Да уж как выходит, – жестко ответила Александра Юрьевна и расплакалась.

Фейгель сидел, опустив глаза, бессмысленно постукивал беломориной о край пепельницы и чувствовал себя последним гадом и идиотом.

– Ладно, – сказала Сашка, поднимая голову, – чего там: если не знаешь, как поступить – действуй по определению, вот и всё.

– Да, – вскинулся Фейгель, – точно, по заповеди. Сказано: плененного посети – посети, значит, так? Эх, надо было мне с тобой поехать – хоть рядышком бы постоял, – печально добавил он.

– Рядом с темницами стоять – такой заповеди нет, – с улыбкой заметила Александра Юрьевна и, дополняя скупые строки пантомимой, стала повествовать о чечене, забывшем пароль, о Мандельштаме, ментовках и латинских пословицах. И вскоре довела Фейгеля до истерики: он не просто хохотал, а корчился от смеха, икал, всхлипывал и повторял в восторге:

– …И нити… И нити…

Сиеста

1

– Хорошо бы на записку взглянуть, – сказал чекист, поливая сметаной пышные, в два пальца, оладьи местного производства.

– В кабинете лежит, вместе с расшифровкой, – напряженно ответил Виктор Иванович и разлил остатки.

– Коньяк с оладьями – где ж еще такое увидишь, – невежливо пробурчал районный чин, выказывая перед городскими изысканность своих притязаний.

Виктор Иванович вздрогнул и стал торопливо объяснять, что не ждал их так рано и не успел предупредить столовую; он почти сразу запутался в объяснениях и хотел было начать снова, но кагэбэшник сказал миролюбиво:

– Ничего, с оладьями так с оладьями, мы ж сюда не закусывать приехали, а расследовать, так сказать, диверсию, верно, товарищи?

Товарищи промолчали, Виктор же Иванович почувствовал себя еще хуже.

По мнению трех опытных саперов, изъятое из цистерны не имело ни малейшего отношения ни к минам, ни к взрывчатке и оттого временно, до послеобеда, было заперто в васинском кабинете.

От волнения Виктор Иванович не мог есть: он страстно желал, чтобы в этих кое-как упакованных, заляпанных солярой сумках нашлось хоть что-нибудь, оправдывающее его безрассудный поступок.

Начальники, разомлевшие от тепла и коньяка, вовсе не торопились в штаб. Временами Васину казалось, что вот-вот у него в груди что-то оборвется, и он, как мальчишка, никого не дожидаясь, выскочит из-за стола и побежит осматривать сумки; он сдерживал себя невероятным напряжением воли, так что руки у него дрожали, а подбородок окаменел.

Небо расчистилось, и от утренней плотной мглы на нем остались только редкие ярко-белые облака; ветер бодро раскидывал их по сторонам.

На выходе из столовой у Виктора Ивановича сильно закружилась голова, и пришлось сделать вид, что он поскользнулся на обледенелых ступенях.

– Что это ты, капитан, на ногах не стоишь, – солидно заметил пермский мент, – и не ел ничего, болеешь, что ли?

Виктор Иванович ничего не ответил и быстро пошел вперед по тропе, стараясь не оступаться.

Трясущимися руками он отпер дверь; сумки стояли у стола слева, и из-под них натекла уже на пол большая неопределенного цвета лужа.

Начальники расселись перед столом, как зрители в партере.

– Ну, давай, – скомандовал чекист, – разворачивай, капитан, не томи.

– Пахнет чевой-то тут, –