Камень небес - Валерий Викторович Дмитриевский

Дом, как известно всем давно,

это не стены, не окно,

там-там-дарам, пам-пам, пам-пам…

И полностью лёг в память последний куплет:

Дом – это там, куда готов

ты возвращаться вновь и вновь, —

яростным, хмурым, добрым, злым,

еле живым…

Дом – это где тебя поймут,

там, где надеются и ждут,

где ты забудешь о плохом, —

это твой дом.[7]

Виток слушал, закрыв глаза, и гладил Дашину руку. У человека, чем бы он ни был увлечён, чем бы ни занимался – работой, творчеством, да хоть и нищенством, – должен быть дом. Такой дом, про который пела Маришка. И ведь она сразу запомнила эту песню и захотела её разучить, она всё поняла правильно, маленькая. Переступил порог – и всё осталось там, за дверью: тревоги, беспокойство, злость и досада. А дома – тепло, уют, любовь, нежность, дети, книги, музыка, песни…

Дом, дом, дом. Сипягин в середине лета заселился, Чижов, наверное, к зиме переедет. Это вот он да Женька очень мелкими шажками движутся, и страх берёт, когда подумаешь, сколько ещё всего надо сделать… Вот же время настало! Если сказал бы кто-нибудь в его пионерском детстве, что коммунизм не наступит и ни на какую Луну Виток не полетит, когда вырастет, а будет тюкать топориком и бояться потратить лишний рубль на что-нибудь вкусненькое, – наверное, он и жить бы дальше не захотел. Или просто бы не поверил.

13

Есть на свете такие неустроенные люди: в казармах они вечно чистят сортиры, на фронте они попадают в «котлы», все неприятности они получают первыми, все блага они получают последними. Так вот я один из таких.

«Второе нашествие марсиан»

В первую неделю февраля умер Морозкин. Виток редко видел его в последнее время, негде было сталкиваться, особенно когда стал работать плотником. Дваждыкентий, хоть и было ему лишь немного за пятьдесят, после ухода из экспедиции устроиться на работу нигде не смог и вёл тихую пенсионную жизнь. В последнюю их встречу, около месяца назад, он был скучен и неразговорчив. Видно было, что он ещё чуть пополнел, но, когда Виток заметил: «Кучеряво живёшь – поправляешься», он не отшутился, как обычно: «Хорошего человека должно быть много» или «Это я с голоду пухну», а вяло отмахнулся. «Заболел, что ли?» – спросил Виток. Дваждыкентий ответил странно: «Если я заболею, к врачам обращаться не стану…» Сказано это было каким-то безнадёжным тоном, и смысл получился зловещий… Жил он один, жена у него погибла в молодости, когда вертолёт, на котором она летела к своему отряду после сдачи девятимесячного отчёта, попал в облачность и врезался в гору. Морозкин сам вырастил дочь, но она давно уехала – училась в Ленинграде, снова ставшем теперь Санкт-Петербургом, там и осталась, вышла замуж, однажды приехала показать внука и больше не появлялась. Но как её упрекнуть: и раньше-то было хлопотно и дорого сюда добираться, а теперь и подавно… Летом Кентич, видимо, мог как-то отвлечься: занимался огородом, хаживал в тайгу по грибы да ягоды, рыбачил на Еловке, а зимой вокруг была одна белая, морозная тоска… Соседка зашла спросить что-то – он лежал на полу, неловко подвернув руку, и не дышал. Приехавшая на похороны дочь сказала на поминках, что врачи определили инфаркт, но Виток знал, что ушёл Дваждыкентий от осознания своей ненужности и полной беспросветности будущего.

Да и он ли один – сколько их было по всей стране! Бойкие теледикторши, для выразительности по-птичьи клоня туда-сюда свои прелестные кукольные головки, иногда сообщали в новостях, что в гарнизоне N застрелился лейтенант, отчаявшись найти возможность содержать семью, а в городе NN шагнул с восьмого этажа безработный кандидат каких-то редких наук. Говорилось об этом таким же ровным тоном, как о курсе рубля или об очередной выходке модной поп-стервы, что доставляло Витку едва ли не больше злобной горечи, чем сам факт трагедии. Рынок есть рынок, а плохие новости, оказалось, потребляются охотнее, поэтому и продаются лучше. Но не с рыбьим же равнодушием…

Виток однажды понял, что смотреть телевизор ему стало совсем неинтересно. Постепенно исчезли передачи информативные, познавательные, вместо них внедрились криминал и развлекуха. Запомнившийся по «Взгляду» Листьев стал крутить шутовской барабан, завлекая зрителей на «Поле чудес» – в Страну Дураков, приговаривал Виток, – а тупые петросяновские шутки и дурашливые кривляния прочих «юмористов» начали вызывать у него приступы короткого бешенства. Кроме того, доставала навязчивая реклама, бесцеремонно прерывающая фильмы на самых интересных местах, да и сама форма её подачи, когда решивший для себя все проблемы в жизни беспечный паренёк томно призывал: «Купи себе немного ОЛБИ», а волейбольная девушка восторгалась надёжностью прокладок у себя в трусах. «Принцесса голубой крови», – язвил Виток, глядя на демонстрацию их непромокаемости… Он начал подозревать, что всё телевещание теперь подчиняется одной лишь цели – показывать рекламу, которая и является основным информационным продуктом, а все остальные передачи призваны только заполнять паузы между роликами.

Да, месяца полтора просидел Виток дома по своей дури, вот и наелся телевидения до оскомины – включал его для фона, занимаясь каким-нибудь делом. А как получилось: встретил на улице давнего знакомого, бывшего геолога Жору Сумина, с которым довелось когда-то неделю просидеть в горах без курева и почти без продуктов из-за нелётной погоды. Парень в своё время сориентировался правильно: геологию бросил, заочно выучился на экономиста и теперь горя не знал в налоговой инспекции. Узнав, что Виток плотничает, Жора сказал:

– С такой головой – и топором машешь. Хочешь, попробую к себе устроить?

К тому времени бригада уже созрела для разрыва с Качаевым. Решили закончить первый этаж и разбежаться кто куда. Никанор каждый день митинговал в бытовке:

– Я в голову не раненный – за спасибо пахать. Пойду лучше «Тихонову и сыновьям» новый магазин строить – он не жмот, как эти… Серёга сам-то не решает, понятно, но пусть поищет других на такую зарплату.

Гарик Сароян тоже бурчал:

– Где зилок, который обещали? Я же водилой устраивался, а плотником так, временно взялся поработать. Нет, пора отсюда дёргать.

Им оставалось пару венцов положить, а что потом?.. И тут Жора возник, как по щучьему веленью. Виток, правда, усомнился:

– Я же не экономист, не бухгалтер. Не смогу, наверное.

– Ты в институте экономику проходил, основы знаешь. Начнёшь с инспектора-делопроизводителя, подучишься на ходу, потом курсы кончишь. Глядишь, ещё