Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

– Мужики, это близко. Давайте человека спасём?

– Бухой, – констатировал кабардинец.

– Я трезвый!

– Да не ти, – заревел кабардинец, – корэш твой.

– В очко пьян, – не стал спорить я.

Мишка лежал на газоне, покрытом коркой талого снега. Как бревно, втроём мы загрузили его на заднее сиденье и очень быстро доставили домой. Мужики помогли втащить тело в лифт, а дальше я сам. От тысячи – моей единственной купюры, мокрой и холодной, – они, не сговариваясь, отказались.

– Водкой его натри, – посоветовал кавказец. – А пить не давай. Хватит бухать. Война.

К счастью, хоть и в морозилке, но водка нашлась. Раздевшись кое-как с моей помощью, вмиг покрасневший с ног до головы Мишка улёгся в ванную и открыл кран с горячей водой.

– Кипятком нельзя, – закричал я, настраивая воду. – И ложиться не надо. Ноги только. Натирайся вот.

– Надо мужичкам магарыч. Денег дай.

Я фыркнул.

– Чего ты жопишься. Жизнь твоему другу спасли. Чего ты такой жадный?

– Сиди уже!

Сам я сел на край ванны и с блаженством опустил в воду ноги. Я долго ничего не чувствовал, а потом сильнее застучало сердце и стали чесаться пятки.

Мишка глотнул из бутылки и закашлялся. Его дерзание стало раздражать.

– Натирайся, скотина! – командовал я, стаскивая в один большой таз мокрую одежду. В тазу были Танины трусики и Мишкины футболки с авторскими рисунками: пьяные черти, повара с желтками вместо глаз, проститутки без лиц.

Мишка растёрся как мог, потом натянул Танин махровый халат, сел на край ванны и стал прихлёбывать водку. Он долго молчал, а потом произнёс задумчиво:

– Да… Не приняла меня вода.

Потом неудачливый утопленник улёгся на кровать и уснул. Почему-то я забоялся бросать его одного, да и обувь моя сохла на трубе в ванной.

Допивая водку, я долго сидел напротив гигантского холста. Мишка успел наметить пейзаж: луг, синяя река, прозрачное небо. В самом центре громадное колесо обозрения, перевёрнутое вверх ногами. Коты, с непропорционально огромными головами и глазами-блюдцами. Пара чёрных деревьев, цветущих кровавыми человеческими сердцами. След детской ладони и рядом – собачьей лапы. Все это было почти готово, по крайней мере раскрашено. На переднем же плане располагались, намеченные только карандашом, ещё не рождённые люди. Я так понял, что у них праздник.

Мишка говорил, что эта картина языческая. К своей работе он не подходил несколько месяцев. Татьянина болезнь спугнула ангелочка, который нашёптывает художнику.

Я намочил самую жирную кисть, окунул её в черную краску и по-детски, очень грубо, нарисовал нелепую ракету в небе, напоминающую скорее откормленного гнилого карася.

Проснувшись утром как ни в чем не бывало, Мишка растолкал меня и сразу спросил:

– Я ракету нарисовал или ты?

Я хлопнул себя ладонью в грудь.

– Талантливо, – похвалил Мишка, – но ты украл моё произведение.

Глава 15

У младшо́го друга Гриши Мельника Володи умерла мама в самом начале февраля. Мы скидывались на похороны. С тех пор он остался жить с сенбернаром в сталинке.

Гриша жил на съёмной квартире и иногда, приехав к младшому корешу Володе, оставался у него на два-три дня, чтобы «литники прочистить». В такие дни на нём была маска солнца. В курилке он комиковал и плёл свой бесконечный рифмованный чулок. Но вот наступала середина недели. Нужно было возвращаться в одинокую съёмную квартиру. В такие дни он, такой пустой, точно его промыли, безучастно заполнял наряды, отсчитывал бриллы и на всё кивал, не поднимая глаз.

Между нами прекратились рукопожатия. После случая у Анечки он как будто не замечал меня, тая гордую обиду. Почему-то из-за этого я испытывал напряжение. Словно мне назвали точную дату моей смерти.

Я подошёл к нему в курилке как-то и сказал:

– Григорий Александрович, надо что-то решать. Эти пидоры с мастер-моделями косячат, а у нас простой из-за них.

– Рад, что я Анечку устроил в магазин? – будто не расслышав, спросил Гриша. – Неделю уже работает.

– Конечно, рад. Гипс не мешает?

– Сняли. Руку разрабатывает.

– Ты молодец. Большой поступок.

– Кто молодец – тому пиздец. Я в долгах, жена выгнала, снимаю однушку. Ещё чувствую, что скоро с работы попрут: план второй месяц не выполняем. И бежать от этого кошмара некуда.

«Все только и делают, что ноют. Вот удивятся, когда меня посадят. „Как это? Что это?“ Да вот так! Нормальной, достойной жизни пацан захотел и начхал на ваши правила».

– Гриш, тебе нужно совершить радикальный жест. Не хочешь жить, как живёшь, – не живи. Устал от похмелья – не пей. Одышка – не кури. Хочется любви – найди хорошую женщину. Тоскуешь по семье – вернись. Полети на луну, если хочешь.

– Мне сорок скоро. Ты ещё пиздюк и не понимаешь, что человеческие возможности ограничены.

– Желания человеческие ограничены, а не возможности.

Гриша опустил в мусорное ведро окурок, взял снега и положил немного в рот, намочив бороду. Оказывается, он похож на большую неприхотливую собаку, стоящую на задних лапах.

– Ты чего со мной здороваться перестал?

– Низким стал пьедестал, – ответил он, уходя.

В конце марта, кажется, двадцать второго, младшой кореш Гриши Володя повесился в дешёвом хостеле, расположенном рядом с работой. Он провисел два дня, пока не пошёл запах. Дома остался запертым сенбернар. Два дня без хозяина он метался по квартире, вырывая провода из розеток и терзая одежду.

– В этот хостел он заказывал проститутку, пока с мамой жил. Видимо, там решил, потому что дома перекладины подходящей не нашлось, – предположил Гриша.

Менты приняли эту версию, закрыли дело и отдали на усыпление сенбернара. Приёмника для животных в нашем городе никогда не было, а теперь и не появится.

В день, когда это стало известно, никто толком не работал. Ткач метался между отделами и по-бабьи уговаривал:

– Ребята, отчёт завтра. Мне Василич вставит.

Ещё была одна смерть. К нам в начале весны в литейный устроился седой дядька – беженец. Он с семьёй поселился за городом в ветхом доме. На этот дом ночью упал осколок ракеты. Мы не успели привыкнуть к этому человеку, поэтому его смерть осталась почти незамеченной.

– Хорошо, что за городом всё падает.

– Там тоже люди живут.

– Понятно. Но там плотность заселения меньше.

– Осколкам пофиг. Они где хотят, там и оседают.

– Вот за что нам это? Люди живут и знать этого не знают. Обсуждают привычные вопросы, страдают от стандартных проблем. А я за ночь три раза просыпалась и пряталась в коридоре. Говорят, нужно, чтобы между тобой и окном было две стены. У меня в коридоре