Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

– Иван Васильевич, к вам с производства. Ага… Ага.

Она подмигнула мне и указала на дверь.

В кабинете из кожи и дерева было просторно и пахло так приятно, что я испугался: а вдруг посещение платное?

– Что у тебя? – не отрываясь от телефона спросил директор.

– Серьги.

– Какие?

– Вы просили. Срочно, говорили.

Он нахмурился и поднял на меня глаза. Подумал, повспоминал. Потом подумал ещё и, наконец, попросил оставить серёжки на столе.

– Тут семь пар, – я высыпал их на зеркальный стол, как семечки.

Директор кивнул, уже не глядя.

– Спасибо, – догнало меня уже у двери.

Как какой-нибудь статский советник, я безмолвно, покорно и невозмутимо поклонился и покинул кабинет.

Свет отключили чуть позже обещанного – в половину четвёртого. Я уже начал волноваться и жалеть о порезе.

– Кто без света не может работать, – объяснил Ткач, – можете быть свободны.

– Ура, – раздалось тут и там.

Все разошлись. А я, щурясь, имитировал самоотверженный труд, поглядывая сквозь прозрачную стенку цепевязального цеха. Там ещё гремели цепями, как кандалами. Но вот наконец в нём осталась только молчаливая тётка лет сорока, которая никогда ни с кем не дружила. Её звали Элеонора. У неё был холодный взгляд незамужней бездетной женщины, тонкие губы, старушечьи седые волосы и выдающийся зад.

Тут следует пояснить. Свои наблюдения я начал ещё до праздников. Утром Элеонора открывала сейф, вводя четырёхзначный код и доставала вчерашние недоделки. Например, мой код был: «1867». Цифры на крышке сейфа располагались по три в строчке. Всего, соответственно, четыре столбца. Последняя крайняя справа кнопка: «#», означающая: «открыть». Слева зачем-то «звёздочка», а между ними «0».

Сначала Элеонора нажимала один раз вверху, потом внизу, а потом непонятно где – какие-то кучные касания. Как я ни старался, а не мог разобрать, куда четырежды упирается её палец.

Как-то утром, подловив момент, я вбежал в их цех (она была одна) и заметил последнюю цифру: «0», а после сразу решётка.

– Чего тебе? – спросила она, осматривая меня с ног до головы, как делают все одинокие женщины.

Не успев придумать что-то путное, я спросил:

– Элеонора, вас на детекторе допрашивали?

– А что? Ну, проверяли. Всех будут проверять.

– Так-так, и как оно?

– Долго и нудно. После работы. Я в десять ушла. Желудок слипся. Куда, скажи, эти часы моей жизни ушли? В фонд мира? Я никогда чужого не брала. Грех это большой. А любой грех болезнями возвращается.

– Полностью согласен. Кто-то наживается, а мучают нас. Как думаете, недостачу среди всех распределят?

– Нет, конечно. Права не имеют. У нас такой бардак, что виновного не найдёшь. А раз так, то пусть идут лесом. Вот смотри. – Она взяла тяжёлую золотую цепь из переполненного сейфа. – Вот цепь у меня, – покачав золотую змею в руке, она вдруг швырнула её в мою сторону. Я еле поймал, зашибив пальцы. – А теперь она у тебя, – Классное плетение, да? Ручное. Давай обратно.

– Точно говорите, Элеонора. Я когда-то часы у литейщиков забыл. Кинулся искать через неделю, а они на бирковке валяются.

Элеонора развела руками, намекая на беспечность руководства и отсутствие порядка.

– Ладно, спасибо.

– А чего ты испугался детектора? Подворовываешь?

– Нет. Я пью много, боюсь, что узнают и выпроводят.

– Там такое не спрашивают. Только про то, с кем живёшь.

– Зачем это?

– Вдруг у тебя в семье есть преступники. Слушай, да не забивай ты себе голову. Закрепщиков не гоняют на полиграф. Вам воровать нечего, кроме бриллов, а они все на месте.

– Ну да, – согласился я.

Холодно, пахнет выхлопом парковки, сумерки, хочется кричать: «Отпустите!»

– Слушай, а сколько Элеоноре лет? – спросил я у молоденькой Лизы из отдела кадров в курилке.

– Восьмидесятого года – вот и считай. Старая жопа.

– Зато какая!

И вот с этими знаниями я дождался ухода Элеоноры из цеха. Убедившись, что никто не шастает по коридорам, я метнулся к цепевязам, сел за стол её, выдохнул и ввёл: «1980#». Сейф послушно щёлкнул.

Сверху лежала жирная и длинная цепь без замочка, явно недоделанная. Я долго, секунды две, смотрел на неё, но отказался. Взял чуть потоньше короче (граммов 120 вес и 55 сантиметров длина, ручная работа, плетение Гарибальди – лакшери хит нашего завода). Сунув её в карман, я захлопнул сейф, протёр кнопки ветошью и спокойно ушёл, держа руки в карманах.

В тёмном туалете я размотал бинт вслепую, намотал цепь и вновь сделал повязку. Цепь, конечно, торчала, но выступившая кровь отвлекала внимание на себя.

– Не виноватый я, – прошептали мои губы, – она сама ко мне пришла.

Рамка без электричества, естественно, не сработала. Охранник, седой, с бакенбардами и усами, достал ручной металлоискатель и сделала ленивый жест. Я поднял руки, как сдающийся в плен. Охранник вяло поводил своим прибором в районе моей груди, подмышек, паха, ног. Я развернулся. За спиной тоже ничего не пикнуло. Он едва скользнул по рукавам, закатанным до локтя, и кивнул: «Проходи».

Лениво, с лицом задолбанного пролетария, я направился к холлу.

– Эй, – окликнул меня охранник.

Я обернулся: потекло из-под подмышек и сдавило глотку. «Сейчас, вот сейчас всё закончится. Немного унижения и покой. Буду жить как все».

– У тебя ж волосы длинные были, да?

– Ага.

– А чего сбрил?

– Вши завелись.

– Серьёзно?!

– Шучу. Так просто… постарел.

– Гораздо тебе больше идёт. От души говорю. Мужик волосатым быть не должен. – У блюстителя эстетики была длинная речь. Я слушал её, приветливо улыбаясь, а сам думал: «Многих мужиков познал, да? Специалист по ним? Что ещё нужно, чтобы мужик тебе понравился, старый ты жирный пидор. Мне ещё трубку нужно в туалете золотую забрать, поэтому формулируй скорее. Небольшой гладкий жезл, чья стоимость равна размеру твоей годовой зарплаты после вычета налогов, быстрее, блядь!»

– Спасибо за комплимент. Мужик всегда знает, как мужика похвалить. Я в туалет на дорожку забегу?

– Конечно, сходи, – одобрил охранник. – Сам только оттуда. Только ж там не видно ни хрена.

Я нырнул в туалет, быстрее, чем вчера, снял крышку с унитаза и вынул клад. Во рту держал телефон со включённым фонариком.

Из туалета я вернулся миллионером. В моих карманах лежала плохенькая общажная комната в одном из депрессивных районов нашего города. За онкобольницей, например, или вблизи кладбища.

Дома я до рёбродробительной икоты напился кислым шампанским за двести рублей. Спал в итоге на полу, видно так показалось надёжнее.

Жизнь тайного миллионера разрушительна для нервной системы. Всё время хочется спрятаться под кровать или нырнуть в канализационный люк. Но нищета всё равно хуже.