Господин Моцарт пробуждается - Ева Баронски

Наконец он рукавом вытер слезы и заговорил тише:

— Если, господин Зинглингер, вы чуть наберетесь терпения, поспеет еще одна вещь, специальная, и она вам понравится, тем более о ней заговорят, если дать ее в конце года.

— В конце года? — Лицо Зинглингера приняло страдальческое выражение. — А что это за пьеса?

— Заупокойная месса. Впрочем — не вполне обычная, и я просто уверен, что она всколыхнет весь мир, однако теперь я не вправе высказать слишком много, ежели хочу удивить ею публику.

Зинглингер устало улыбнулся.

— Ну что ж, давайте, доделывайте и приносите мне все, когда будет готово. Но что касается конца года — выбросьте это из головы, — и он захлопнул папку Вольфганга, — до конца года, конечно, ни одна из этих вещей исполнена быть не может.

Вольфганг вглядывался в доброе, как у преданного пса, лицо Зинглингера — искал объяснения. Скорее всего, он опять недопонял. Может быть, у них календарь тоже поменялся и теперь год кончается в день летнего солнцестояния?

— Но теперь… еще только апрель, — робко возразил он. — Разве нельзя предположить, что до декабря можно успеть сотни раз исполнить любую пиесу?

— Господин Мустерман, я не хотел бы вас обижать, но полагаю, как неизвестный композитор вы сильно переоцениваете свои шансы. Возможно, у знаменитостей и случается, что новое произведение исполняют через несколько месяцев, но в вашем случае нужно выждать и посмотреть, что вообще удастся пристроить. И если что-нибудь получится — то не раньше чем через годик-другой, вот как обычно бывает.

— Через год-другой? Силы небесные! А на что же люди живут? В мо… В Моцартово время новое произведение брали на сцену, едва просохнут чернила!

Зинглингер рассмеялся.

— Дался вам этот Моцарт, как я погляжу! Но мы-то с вами живем не в восемнадцатом веке… Это в старые времена устраивали такую гонку. Бедняге Моцарту из-за этого приходилось выслушивать тот еще кошачий концерт. Не торопитесь, Мустерман. Я дам вам знать.

И его без церемоний отправили восвояси.

Какое тяжкое предприятие! И как объяснить Петру? Вольфганг возвращался с тяжелым сердцем. Петр, конечно, прав, и Петр старается, как может. В конечном счете речь идет не просто о его заветном желании сочинить музыку, которая принесет ему великую славу, — нет, это его миссия — а иначе разве мог бы он вернуться на землю? Теперь более чем когда-либо его священный долг — создать лучшее

и самое выдающееся, нечто, на что способен только он. Если бы только разрешалось признаться, кто он — сколько проблем решилось бы разом, и сию минуту ему открылись бы все дирижерские пульты мира. Его ждали бы там, где его место. Его почитали бы тем, кто он есть, и оценили бы его музыку, как она того заслуживает. В состоянии ли он еще раз пройти этот тернистый путь? И куда он придет? Он и сам понимал, что ему вот-вот надоест болтаться тапером по кабакам. Его место — в больших залах, славных оперных театрах, но из государственной оперы, куда он попробовал было сунуться, его прогнали, как дворняжку. Начинался дождь, Вольфганг втянул голову в плечи, как будто это могло спасти от измороси. Да, Петр прав, и Вольфганг сделает, как он велит. Будет писать, играть, и на первых порах — во славу Божию — давать проклятые уроки.

* * *

— Господа, есть у кого-нибудь вопросы или закрываем собрание? — Ректор консерватории укладывал блокнот и ручку в портфель и собирался встать из-за стола.

— Коллеги, мне действительно хотелось бы кое-что обсудить, — с этими словами поднялся профессор Михаэлис и стал раздавать подготовленные копии. — Хочется, чтобы вы все взглянули. Это, как видите, новая обработка «Реквиема» Моцарта, здесь части Sanctus и Benedictus.

— Откуда это у вас?

— Один мой студент это где-то… хм… нашел. И выдал на экзамене за свое! Я подробно обсудил находку с коллегой Хаймертом и пришел к выводу, что мы имеем дело с произведением, которое сильно приближает нас к разгадке собственно Моцартовой версии «Реквиема». И если вы тоже придете к тому же мнению…

— У вас в наличии только эти две части? — ректор поправил очки.

— Нет, имеются еще наброски и разработки к частям Agnus Dei и Communio. Рукописные варианты.

— Невероятно, в самом деле, тут чувствуется такая легкость и гений, словно это и впрямь вышло из-под пера Моцарта. А вы уверены, что это не перепечатано с его автографа, доселе неизвестного? Это стало бы сенсацией…

— Конечно, я тоже сразу так и подумал и навел соответствующие справки — ну, вы понимаете, о чем я, — но нет ни малейших намеков, чтобы где-либо появлялась подобная рукопись.

— Но тогда откуда же эти листки?

— Как я уже сказал, от одного моего студента, который… — как вам сказать, в двух словах: мы сейчас выясняем, кто автор. Мы ведь все здесь одного мнения, автора необходимо определить, верно, господа?

Ответом ему был одобрительный общий гомон.

— Но только задача-то не из легких, так как фамилия автора, скорее всего, неизвестна, а сам он пропал.

В разговор вмешался коллега справа:

— Если никто не против, я бы хотел показать это нашему другу Николаусу, он этой находкой очень заинтересуется. Полагаю, такая вещь не может быть скрыта от общественности.

Михаэлис кивнул. Завтра же он взгреет Гернота.

* * *

Вольфганг плавно приоткрыл стеклянную дверь — тихонько звякнул латунный колокольчик. Робко вошел, остановился, прислушался. Издалека доносился разговор, будто с верхнего этажа. «Бёзендорфер» приветливо поблескивал, Вольфганг пересилил себя, сделал осторожный шаг и стал приближаться; половицы под сизым ковром поскрипывали. Сколько времени прошло с тех пор, как он был здесь и Либерман вручил ему номера учениц? Несколько недель, а то и месяцев. С тех пор Вольфганг ни разу не заходил к Либерману, не давал о себе знать и даже не поблагодарил его — и это невнимание давило и сковывало движения, как мокрая шинель. Заговорить с Либерманом он не в состоянии, оставалось только играть.

Он коснулся «Бёзендорфера», как любимой подруги, которая однажды охотно отдалась ему и теперь манила новыми обещаниями. Пианиссимо, мелодия, едва слышная, отправлялась в воздух, и Вольфганг вплетал в нее всё новые фигуры, будто добавляя цветы в изысканный букет, пробовал вариации, играл громче и вскоре, не поднимая головы, почувствовал, что Либерман подходит.

Тот только слушал, а в конце, когда Вольфганг опустил руки на колени, тихо зааплодировал, с большими интервалами между хлопками.

— А вот и вы наконец-то вернулись, друг мой. Я не мог вас найти и уже опасался, что потерял на веки