Господин Моцарт пробуждается - Ева Баронски

— Ее… — Вольфганг нежно погладил инструмент, встал и вежливо поклонился. — И все же, почтеннейший, дражайший друг, хоть это и блистательный инструмент, превосходнейший из всех, на которых мне довелось играть, все же инструмент для меня ничего не значит, если судьба не пошлет человека и слушателя, готового всей душой понять и полюбить музыку.

— Это вы хорошо сказали, господин Мустерман. Да, я рад вас слышать. Видеть, разумеется, тоже. Признаться, я беспокоился — вы ведь так и не позвонили.

Либерман говорил мягко, но Вольфгангу все же послышался в его голосе упрек, и он выжал из себя улыбку.

— Да уж, такое время, бежит и бежит, честному человеку и не догнать, ежели собрался завоевывать мир.

— Так, значит, у вас нет времени на уроки фортепиано? Лучше бы вы так и сказали!

— Нет-нет, время, разумеется, есть… — Вольфганг потупился и стал указательным пальцем настукивать на рояле гаммы и фальшиво подпевать, сколько сам мог вынести. Потом резко остановился и повернулся к Либерману. — Только вот: я не смог их найти.

— Кого? Ауэрбахов?

— Цифры. Для сименса. — У Либермана пролегли две глубокие складки между бровей. — Для э… телефона. Цифры для телефона. Тю-тю!

— Вы потеряли номер? Тогда почему вы не пришли ко мне раньше?

Что тут скажешь? Что до недавнего времени он не знал, для чего нужны эти маленькие пикающие устройства, которые теперь — когда он кое-что понял — попадались ему повсюду? Что он не обладал таким аппаратиком и не имел ни малейшего представления, как с ним обращаться? Или и того краше — что он считал эти цифры головоломкой и состряпал из них концерт, — чтобы тут же выставить себя на посмешище? Жалкие настали времена, фокусы и головоломки уже ни во что не ставят!

— Я… не мог решиться. Положение мое, впрочем, теперь таково, что все-таки я возьмусь за них, только чтобы обеспечить себе необходимое.

— Вы что — хотите сказать, что до сих пор едва сводите концы с концами? Для меня это загадка, человек в вашем возрасте, с вашим талантом… — Либерман поднялся из кресла и стал прохаживаться между инструментами, потом остановился и посмотрел на Вольфганга в упор. — Или у вас есть какие-то… обязательства?

Помедлив долю секунды, Вольфганг отвечал отрицательно. Те двести евро, что он должен был Черни, не в счет, а с Петром у них дома должны действовать другие правила.

— Уверяю вас, я имею честь называться человеком свободным и с чистой совестью.

Либерман проводил тростью темные бороздки на сизом ковре. В конце концов он одарил Вольфганга плутовской улыбкой:

— Я думаю, господин Мустерман, пора потихоньку знакомить вас с правильными людьми. Поиграйте, дорогой мой, поиграйте немного, пока я позвоню.

И Вольфганг снова предался чудесному роялю, слыша, как Либерман разговаривает у себя в конторе, вероятно, с крохотным телефончиком у самого уха. Он говорил возбужденно, в течение всего аллегро, и только к концу анданте вернулся в зал и уважительно похлопал Вольфганга по плечу.

— Ну вот, мой юный друг, я пристроил вас как гостя-сюрприз. В концертную программу нашего благотворительного общества. Это было непросто, господа у нас иногда бывают немного… хм… педанты, но я расхваливал вас как мог, а главное — я уже много лет даю им рояль — так что думаю, я имею право разок предложить, кто будет на нем играть, а? — Глаза Либермана сверкали: казалось, такие проекты и поддерживают в нем жизнь. — Вот, а теперь все целиком зависит от вас, Мустерман. — Он строго посмотрел на Вольфганга. — За выступление вам, конечно, ничего не заплатят, зато получите приличный костюм и хорошие отзывы в прессе, — и Либерман заговорщицки подмигнул. — А я позабочусь о том, чтобы вас представили, кому надо. Приходите ко мне во вторник, обсудите с дирижером программу.

Несколько дней спустя Вольфганг познакомился с дирижером по имени Грегор Клишевский; для него будущее выступление Вольфганга, казалось, не было еще делом решенным. Не обращая никакого внимания на Мустермана, он делал выговор Либерману:

— Как ты себе это представляешь, Йоханнес? До чего мы докатимся, если ради каждого приблудного пианиста, о котором никто слыхом не слыхивал, будем срывать к чертовой матери готовую программу? Даже не заикайся. Я в этом участвовать не буду, исключено, — и он окатил Вольфганга таким взглядом, каким окинул бы дохлую крысу в помойке, случись ему такое увидеть.

Вольфганг встал:

— При всем моем почтении, господин Либерман, я понимаю: насильно мил не будешь! У меня, верно, скопилось слишком много чести, вдобавок заслуженной, что я не в состоянии так унижаться! — Он в возмущении схватил куртку и едва заметно поклонился Либерману. — Я весьма ценю ваши усилия, и можете быть уверены в вечной моей благодарности, однако и я знаю себе цену.

Он повернулся к выходу, но Либерман неожиданно проворно схватил его за рукав.

— Мустерман, вы останетесь.

Либерман произнес это настолько приветливо и с такой спокойной силой, что Вольфганг удивился и не выскочил на улицу.

— И будете играть.

Обернувшись к Клишевскому, Либерман продолжал:

— Никто не срывает твою программу, Грегор. Пусть сыграет что-нибудь дополнительно, — он решительным жестом направил Вольфганга к роялю.

— Дополнительно! Что за ерунда! Мне не наплевать на свою репутацию!

— А вы играйте, играйте, Мустерман!

Вольфганг недовольно упер руки в бока. Зачем ему-то выкладываться перед этой тварью? Но потом вспомнил Петра, вспомнил отца и одну прелюдию этого русского, как там его фамилия, Рахманинов, да, Рахманинов годился для мести. Гремящим стаккато Вольфганг вколачивал в клавиши мрачноагрессивный ми-бемоль минор, пока весь его гнев не утек между пальцев и в игру не вкралась легким движением новая мелодия, в светло-зеленом си-бемоль мажоре; постепенно она брала верх и в конце концов он увлекся ею, забыв и Либермана, и подлого капельмейстера.

— Погоди, ты еще не слышал, как он играет Моцарта, — тихая реплика Либермана вернула его к действительности.

— То, что вы слышите, господа, и есть Моцарт, — подал голос Вольфганг.

Клишевский поморщился.

— Ерунда! Первый раз слышу. Какой это номер?

— Э-э, сто тридцать пятый?

— Что за бред. Сто тридцать пять — опера «Луций Сулла», — презрительно ответил Клишевский.

— И все же — все же это он самый, точно, это сто тридцать пятый шоколадный шар «Моцарт» из каталога Кнёхеля-картофеля! Voilà la cent trente-sixième[40], — и Вольфганг в бешеном темпе заиграл гаммы ля-бемоль и ми-бемоль мажор, по очереди, снизу вверх и сверху вниз.

Клишевский не сводил с него глаз, и, судя по его взгляду, уважение