Господин Моцарт пробуждается - Ева Баронски

— Если бы не лето на исходе, я бы сказал, тебе весна ударила в голову. Светишься весь, как ядерный реактор.

Дурашливым пассажем Вольфганг резко оборвал игру.

— Воистину аминь. А скажи-ка, смогу я сегодня увидеть господина ресторатора?

Черни собирал со столов пустые бокалы.

— Он уехал до воскресенья, а что?

— Ну, а может быть, он что возвещал о моем гонораре?

— А он тебе на той неделе платил?

— О, несомненно, только видишь ли — нужно понести кое-какие расходы, безотлагательного свойства, в ином случае я бы не спрашивал, — и он беззаботно улыбнулся Черни. — Так вот, если ты, мой друг, возможно, паче чаяния, имея оказию, случай, мог бы помочь…

— Ну ты даешь, что ты вытворяешь, что уже опять на мели? Ты же неплохо зашибаешь, — на лбу у Черни пролегли морщины глубокого черного цвета, — а мне и так двести должен.

— От тебя, наверное, не скрылось, что я дорожу своей честью, а посему выплачу тебе все вовремя и с интересом, как только мне позволят доходы, что, несомненно, скоро случится, тем более что ко мне и вправду пришла весна, а значит, я еще превосходнее смогу делать свою работу, ведь стоит в жизнь войти любви, как наша участь представляется нам куда легче, согласись, дражайший друг? И я прошу о последнем маленьком одолжении, чтобы можно было порядочно предстать перед предметом моей любви.

Видно было, как Черни глубоко задышал.

— Не хочется вмешиваться, но девицы, которые сперва снимают сливки, — это не твое.

— Не беспокойся, дорогой Черни, чем большим болваном я был прежде, тем вернее могу сказать теперь, что дело обстоит по-другому. Если бы ты оказал мне истинно дружескую любезность и выручил бы меня еще раз — ну, скажем, сотней?

— Сотней? — Черни громко прыснул. — Слушай, Мустерман, но только чтоб действительно — в последний раз. И у меня три условия.

— И каковы они?

Во-первых: будешь играть мне сегодня, пока я не закончу.

— Решено!

— Во-вторых, Черни перешел на серьезный тон, — следующие три воскресенья будешь возвращать мне по сотне.

Чуть помедлив, Вольфганг кивнул.

— И третье, — он пристально посмотрел на Вольфганга, — держи себя в рамках. Мне совершенно неохота, чтобы ты тут опять блевал.

— Где есть пропадал целый день? — Петр высунул голову из ванной, с зубной щетки капнула пена, он оторвал клочок туалетной бумаги и промокнул белые пятна.

— Работал, друг мой, как подобает всякому порядочному человеку, особенно компонисту. — Вольфганг вынул из рюкзака недавно приобретенную нотную тетрадь и помахал ею. — Трио для клавира и фантазия, уже закончены и совершенно в своем роде… а это…

— Трио для клавира? Ты ж обещал струнный концерт пану Клишевскому. Он дзвонил, сегодня уж два раза, про турне. Между прочим, польска фамилия, але польский не знает. Теперь купишь наконец свой телефон!

— Теперь я куплю наконец мягкую подушку и буду спать, как сурок, тогда завтра я буду бодр и в струнном расположении духа напишу добрый концерт. Приструню ему пару концертов для скрап-скруп-скрыпки. Потому как без настроения порядочных вещей не бывает.

— Утром трэба сперва до агента.

— Куда?

— До концертичного агента Клишевского. Организует поездку до Украины.

Вольфганг попытался вычислить значение слов «концертичный агент».

— Это, верно, не к спеху, дражайший Петр, прежде мне хочется сделать другое дело, не терпящее отлагательств. Скажи-ка, где производят самый лучший и благородный фарфор, какой нынче бывает в Вене?

— Фарфор? Уж имеем дюже тарелок, в супермаркете купил.

— Самый благородный, тонкий и лучший, Петр!

— Точно не знаю, наидражайший, думаю, с Мейсена.

— Мейсен! Ну конечно же, знаю! — Он смутно припоминал роскошные вазы и изящные статуэтки, где же это было, где он восхищался ими — при Саксонском дворе? Кажется, у баронессы Вальдштеттен

было такое блюдо? — Разумеется, друг мой. Все хорошее, настоящее, прекрасное — остается на века! Скажи, Петр, где можно его купить?

— Тебе — нигде нельзя, на такие штуки нема денег. Ты ж музыкант, а не менеджер. Тебе трэба идти до агента и не забывать бумаги для визы.

Вольфганг вдохновенно вошел в комнату, пританцовывая, почти взлетая. Мейсенская чашка. Более подходящего подарка и быть не может, и если оные можно купить нынче в Вене, то он раздобудет ее, хоть бы и пришлось искать целый день. Последний бокал вина, что выставил Черни, смягчил слова Петра и разогнал их, как туманное наваждение. Вольфганг потушил свет, подошел к слуховому окошку и выглянул в ночь: перед ним проступали серо-черные дома, он впитал молочный свет фонарей и перевел взгляд выше, замер, и ему показалось, что уже можно разглядеть несколько звезд. Вольфганг тихо распахнул окошко и высунулся на улицу, он мог бы потрогать черепицу, если бы захотел. Не отрываясь, смотрел он в небо, а там одна за другой загорались звезды, и чем он дольше смотрел, тем больше их становилось, точь-в-точь как и раньше, как всегда. На один звездный миг стало так радостно, что еще чуть-чуть — и он был бы счастлив.

Чтобы все записать, понадобилось почти полдня. В радостном ожидании, приняв душ, Вольфганг наконец собрался уходить.

— Только не забудь концертична агента. Сегодня идешь до него, как я обещал, — и Петр протянул ему листочек, — вот бери, то есть адрес, и я тебе сделал план.

— Ну, Петр, ему придется обождать, у меня есть одно важное дельце, не терпящее отлагательств.

— Что может быть важнее агентства концертов? У тебя шанс, пшиячель, так используй его!

Вольфганг нехотя взял листок и сунул в рюкзак. Полежит там до завтра, днем раньше, днем позже — разумеется, не имеет значения.

В магазинчике на соборной площади он быстро нашел, что искал. Бережно донес бумажный пакет до метро и тут замедлил шаг, посмотрел на часы на стене дома и в нерешительности остановился. Храбрость и твердость уступили место робости. Он решил выпить сначала кофе — на обед в кофейне уж никак не хватало той мелочи, что оставалась от сотни Черни. Впрочем, он так волновался, что места в желудке все равно не было.

Потом он вернулся в метро, прошел на нужный путь и задумался: может быть, стоит поехать по другой ветке, до Карлплатц, где он встретил ее вчера в то же время? В конце концов он отверг всякое промедление, вызвал в памяти ее волшебную мелодию, громко засвистел и умчался на правильном поезде.

Чем ближе подходил он к серому дому, тем больше замедлял шаг. Перешел на другую сторону улицы, спрятался за высоким — выше человеческого роста — рыдваном и стал считать ряды окон и следить за дверью