Сны деревни Динчжуан - Янь Лянькэ

А ближе к вечеру в школу заявился мой дядя.

Дядя зашел в дедову сторожку и с порога сказал:

– Отец, старший зовет тебя в гости, хочет поговорить.

И дед, недолго думая, пошел за дядей в деревню. Был самый разгар весны, и дом наш так нагрелся, будто его поставили томиться на медленном огне. Щедрое желтое солнце играло на облицованных белой плиткой стенах, совсем как в Минванчжуане и Гухэчжуане из дедова сна. Вся разница была в том, что в южной части нашего двора не осталось ни курятника, ни свинарника: мать с отцом расчистили землю и засадили ее зеленым котовником, и котовник взошел на славу – черные стебельки выросли размером со столовые палочки и пустили мясистые листья, формой как у софоры, но не блестящие, а матовые и шершавые, расчерченные тонкими прожилками. Грядки с густыми всходами раскинулись до середины двора, а воздух полнился прохладным пьянящим ароматом. Котовник пахнет почти как мята. Но у мяты запах тонкий, а у котовника грубый. За грубость запаха начальник Гао его и полюбил.

И отец с матерью специально для начальника Гао засадили наш двор котовником.

Дед зашел в ворота следом за дядей и застыл на месте, глядя на густое зеленеющее море.

Мать вынесла на уличную кухню черпак с мукой:

– Батюшка, на ужин будет лапша с котовником.

Мать держалась так, будто они с дедом всегда жили душа в душу. Будто она совсем недавно вышла замуж в семью Дин. И отец тоже держался так, будто они с дедом всегда жили душа в душу: столкнувшись в дверях, они обменялись неловкими взглядами, и отец расплылся в улыбке. Не прекращая улыбаться, вынес деду стул с мягкой сидушкой, и они расселись треугольником – дед, отец и дядя. Дед даже смутился: вот ведь, сын со снохой к нему по-прежнему ласковы, а он с ними как с чужими. Лицо обдало жаром, и дед отвел глаза в сторону. В доме все оставалось по-прежнему: беленные известкой стены, красный столик прямо напротив двери, у боковой стены диван, у другой стены телевизор. Красная тумба под телевизором, расписанная желтыми пионами. В углу висела паутина – прежде, едва заметив паутину, мать смахивала ее тряпкой, но теперь паутина в углу раскинулась до самого холодильника, будто огромный веер.

С этой паутиной дом наш переменился. Из-за нее дед и почуял неладное. Отвел глаза от затканного паутиной угла и увидел у двери рядок обвязанных веревками деревянных ящиков, увидел их и понял, что отец собрался переезжать.

Взгляд деда так и приклеился к этим ящикам.

– Отец, давай начистоту, – закурив, сказал мой отец. – Мы переезжаем, осталось только собраться.

Дед уставился на моего отца:

– И куда?

Отец отвел взгляд:

– Сперва в уездный центр, а там денег еще подкопим – и в Кайфэн.

Тогда дед спросил:

– Правда, что тебя назначили заместителем председателя уездного комитета по лихоманке?

Отец так и просиял:

– Тебе уже рассказали?

Дед не унимался:

– Правда, что на днях ты ездил в Минванчжуан и Гухэчжуан продавать гробы?

Отец отвел сигарету в сторону, на лице его проступил испуг.

– Кто тебе сказал?

– Какая разница, говори, было такое или нет.

Отец уставился на деда, на лице его так и застыла радость пополам с испугом.

А дед не отставал:

– Правда, что в Минванчжуане ты продал два грузовика черных гробов, восемьдесят штук? А в Гухэчжуане – три грузовика, сто десять штук?

Отец еще больше испугался, радость облупилась и упала с его лица, будто слой глины с буддийского изваяния, и от страха черты отца сковало вечным льдом. Они втроем так и сидели друг напротив друга, мать на кухне раскатывала тесто для лапши, мягкий стук ее скалки пролетал через двор, и казалось, что это чья-то пухлая ладонь стучится в стенку. Сидевший в глубине комнаты отец вдруг затушил свою сигарету, бросил окурок на пол и растер его подошвой в табачную крошку, в бумажную труху, потом коротко глянул на дядю и перевел взгляд на дедово лицо, на дедову седую голову.

– Отец, – сказал ему мой отец, – ты и сам все знаешь, мне больше нечего сказать. Только одну вещь скажу: думай обо мне все что хочешь, но все равно ты мне родной отец… И что ни говори, а в Динчжуане нашей семье оставаться никак нельзя. Мы с женой все обсудили, младший не сегодня завтра помрет, после нашего отъезда дом с мебелью останутся ему. Мы с собой только одежду возьмем и белье, а все остальное ему останется. Ни за что не поверю, что Сун Тинтин усидит после этого в своей деревне, не позарится на дом со всей обстановкой, не вернется в Динчжуан. А что до тебя, – помолчав, проговорил отец, – хочешь – переезжай с нами в город, хочешь – живи тут с младшим. Хочешь – приезжай в город позже, когда младший помрет. Я твою старость обеспечу.

Отец сказал так и замолчал.

А на дядиных щеках снова заблестели слезы.

4

Дед вернулся к себе в сторожку уже за полночь и долго лежал без сна, в голове его никак не укладывалось, что отец мой продает в соседних селах гробы, что отец собрался переезжать. Вспомнив о гробах, дед снова подумал: «Лучше б он сдох, мой старший!» От этой мысли сон совсем прошел. Голова побаливала. Ворочаясь в постели, дед вдруг вспомнил принятый на равнине обычай: если хочешь, чтобы враг твой скорее помер, закопай у его порога ивовый или персиковый кол – напиши на колу имя врага и разломай кол у его порога или на заднем дворе, а потом закопай, посылая врагу смертельные проклятья. Люди на равнине понимали, что умереть от такого нельзя, но все равно делали как заведено. Делали как заведено в надежде, что смерть и в самом деле придет к врагу раньше положенного срока, или он вдруг попадет в аварию и сломает себе руку, ногу или хотя бы палец. И дед встал с кровати, зажег свет, отыскал в сторожке ивовую палку, выстругал из нее острый кол, написал на бумаге: «Желаю моему сыну Дин Хою собачьей смерти» и той же ночью пошел в деревню и закопал этот кол у нас на заднем дворе.

Закопал кол, вернулся в сторожку, наспех разделся, забрался в постель и быстро уснул..

С зарытым во дворе ивовым колом отец мой оставался цел и невредим, а вот Чжао Дэцюаню пришла пора умирать.

После суровой зимы вся природа оживает, и даже самым тяжелым больным,