Зови меня Яга - Ольга Шильцова

В его голосе мне послышалась не радость, а терзания. Я погладила его по волосам и начала болтать о всякой ерунде:

– Корица, видите ли, столько стоит, потому что требуется бесчисленное множество мяса – накормить огромных хищных птиц, в чьих гнёздах с риском для собственной жизни добывают драгоценную пряность.

– С птицами я бы договорился, – заметил Радек.

– Сказала ему, что это чушь собачья, точнее – древесная кора, так даже глазом, жулик, не моргнул. Поведал, что те деревья охраняют ядовитые змеи, из-за которых там шагу ступить нельзя. А для совсем недалеких он может объяснить иначе – уступок в цене не будет.

– Когда-нибудь научу тебя торговаться, – вполне серьёзно заметил Птицелов, и сердце екнуло – я вполне серьёзно думала, что хожу по базару, возможно, последний раз в жизни.

– Другой оказался не лучше. Хотел, чтобы я купила рыльца крокусов, будь они неладны. Шафран, мол, все женщины носят при себе в Персии, чтобы роды были легкие и быстрые. Вот как он догадался, не видно же ничего.

– Ты будто изнутри светишься, – возразил Радомир и вздохнул. – А он просто сказал наугад. Весной?

Я сразу поняла, о чём он спрашивает, и кивнула:

– В апреле. Поскорее бы уехать. Устала я от людей. Только с Василисой поговорить на прощание. Добрыня вернулся мрачнее тучи, отчего?

– Воевода лишился друга и злится на меня из-за этого, – туманно ответил Птицелов. – Скажи молодой царевне, что получить власть легко, сложно её удержать. Половина бояр хочет от неё избавиться, другая – не против породниться и через то занять престол.

– Она сможет укрыться у нас, если будет нужда?

– Земли Власия, но в своем доме ты вольна звать гостей. Сможет, если доберётся – а путь неблизкий. Воины могут стать её опорой – не только Добрыня, вся дружина. Пусть они полюбят её. Тогда, глядишь, и не придётся прятаться.

Я легонько стукнула его и вздохнула:

– Поговорю с ней, но всё равно сердце болит от тревоги. Не только за Василису. За каждого из детей. Хотя у Ждана и Мяуна теперь своя семья – всё равно.

– Покажу тебе кое-что, – Птицелов прикрыл мне ладонью правый глаз. – Смотри.

Я моргнула левым, серым глазом и вдруг увидела ребенка, играющего во дворе. Присмотревшись, узнала – это был Ждан. Над ним закружились белые голуби, уронили прямо в подставленные руки сдобные баранки – и мальчуган счастливо засмеялся. «Благословение Божье на нашем дитя», – прошептала, перекрестившись, немолодая женщина, стоящая рядом с мужем на ступенях крыльца. Мужчина обнял её за плечи, провожая взглядом кружащих в небе птиц, и веско кивнул.

Морок спал, оставив после себя лёгкое головокружение. Я проворчала, вспоминая голубей:

– Не очень-то это гигиенично!

– Как ты сказала? – не понял Радомир, и я поправилась:

– Нечестно, говорю. Как у меня чудеса случаются – так сразу ведьма, а как у младенца – так сразу Божий промысел.

Птицелов улыбнулся:

– Я присматриваю за всеми твоими детьми, Яга. Княжий сын Василь учится ездить верхом и кроме родной речи познаёт прочие языки. Отец считал его слабоумным. Он рад, что сын чудесным образом исцелился. Голуба и Дарёна остались в царском тереме и часто плачут, горюя о смерти красавицы-царевны. Богдан и Первак спорят, привезём ли мы щенка и стараются не показывать друг другу, как им страшно.

– Чего они боятся? – только и смогла произнести я, ошеломлённая.

– Что мы не вернёмся, – спокойно ответил Птицелов, и я вскочила на ноги:

– Из ума выжили. Чтоб я, да в новом доме не побывала! Посмотрела бы я на того, кто помешать вздумает!

– Ему не позавидуешь, – серьёзно заметил Радек, сдерживая смех.

Мы везли в заповедные земли и кошку Мурку, и молодую собаку с её подрастающим щенком. Лесная остроушка отличалась от волка лишь свернутым в колечко хвостом. Хозяин звал её Мухой, толстопузый же щенок пока имени не имел, и предназначался Богдану. «Не потехи ради, для дела», – строго сказал Птицелов, увидев, как мы с Забавой нянчимся и балуемся с пёсьим малышом.

Никогда не забуду своё изумление в конце долгого пути.

– Так мы здесь не одни! – воскликнула я, и Птицелов обернулся, удивленный. На другом берегу реки поднимался дымок и явственно слышался стук топора.

– Есть и другие ведающие, коим нужна помощь, – сказал Радомир как само собой разумеющееся. – Не только ты, сельская ведьма.

Он называл меня так, когда хотел подразнить, и я не обижалась.

– Там отдыхает Боян, но старик уйдет, когда придёт время поведать народу новую песню. Слепой сказитель будет рад поговорить с тобой. Он любит истории.

– Быть не может, – прошептала я.

– Всё живое замирает, когда он берёт в руки гусли, – добавил Птицелов и тревожно нахмурился: – Что с тобой?

Я помотала головой и махнула рукой, пытаясь объяснить, что всё в порядке. Слёзы потекли из-за того, что я боялась проснуться – слишком нереальным было происходящее.

– Нельзя было столько верхом ехать, – пискнула с телеги Забава, и я грозно на неё посмотрела – мала ещё меня учить. Запреты для беременных женщин оказались многочисленными и необъяснимыми, девчонка же взялась следить за неукоснительным их исполнением. Я была рада не шить и не штопать под благовидным предлогом, но касательно остального полагала, что мне виднее. Стало интересно, поссоримся ли мы с Птицеловом, попытавшись жить под одной крышей.

Спустя несколько дней я поняла, что «под одной крышей» мы окажемся разве что зимой – и то вряд ли. Почти весь день Радомир, Первуша и Богдан проводили на воздухе – и первое время я никак не могла перестать беспокоиться за мальчиков. Воспитание Птицелова казалось слишком жестким и совершенно точно – опасным.

– Кому может понадобиться поднимать шапку с земли на скачущей лошади! – сердито говорила я, и Забава, спохватившись, прикрывала рот, кивала согласно. На джигитовку она смотрела с восхищением, хорошо хоть, даже мысли не было попробовать так же. В её мире занятия чётко делились на мужские и женские – именно поэтому она была так озадачена грамотой и рисованием, которые были приличны не пойми кому. Решив, наконец, что девице вреда от букв быть не может, Забава отдалась учению со всей душой, не забывая, впрочем, хлопотать по хозяйству.

– Почему ты учишь их одинаково? – спросила я как-то Птицелова. – Помню, что говорил – склонности у них разные.

– Я мог ошибиться, – пожал плечами Радомир, выстругивая острым ножом очередную ложку с затейливо украшенным черенком. – К чему душа лежит они поймут позже, а пока учу их всему, что знаю.

– Столько в них не влезет, – фыркнула я, но колдун оставался серьёзен:

– Не стоит недооценивать их, Яга. Если отпустишь Первака – он отправится в Поднебесную к моему другу. Лу Цзююань обучит его не только мудрости, но и искусству ведения войны. Когда вернется – сможет послужить у молодого княжича Василя или у царевны Василисы.

Столь долгосрочные планы меня пугали. Моим стратегическим пределом было посадить огород, да пережить зиму.

– Мне надо сходить в лес, – заявила я в ответ. – Возьму Муху, больше никого.

– Здесь безопасно, – кивнул Птицелов и вернулся к своему занятию, а я вдруг подумала, что с мужем мне всё-таки повезло.

Здешний лес был непохож на виденные мной ранее. Он был здесь всегда. Собаку, однако, вековые деревья не смущали – очень скоро она спугнула белку, и та запрыгала по сосновым веткам под громкий лай.

– Почто веверицу обижаете? – раздался громкий низкий голос, и я чуть не присела. Из-за деревьев показался Власий. Он опирался на землю посохом, но непохоже было, чтобы могучему старику требовалась поддержка.

– Здравствуй, Яга! – сказал он, подойдя ближе. Муха скулила и прижималась к земле, пока не почувствовала ласковую руку на загривке.

– Ну-ка, ступай гулять, – приказал Власий, и собака стремительно умчалась прочь. – Вернётся, не хмурься. Поговорить хочу.

Я молчала. Старик погладил свою внушительную бороду и заметил:

– Неужели сама ничего не хочешь спросить, Дарья?

Услышав это имя, я дернулась, как от удара.

– Разве не говорят: много будешь знать – скоро состаришься? – я с трудом сдерживала гнев, и мои слова были