Дом из парафина - Анаит Сагоян

Мария коротко кивнула и воровато отпила из стакана.

– А вообще, с кенгуру нужно быть поосторожнее: может и по-боксерски вмазать. Я видела.

– Матерь божья, где?!

– В ютубе.

И она вдруг затихла. Я аккуратно сдвинул ее непослушный локон за ухо.

– Ты бы хотела все это забыть?

– Я не знаю, – тихо, растерянно ответила она. – А ты?

А я. Что мне нужно от памяти? Что мне важно запомнить?

Мария расплывалась перед моими глазами еще часа два. Потом картинка выровнялась, стала четче, только временами дергалась. Мы уже сидели на поребрике и вдыхали холодный воздух смолкшей, глубокой ночи.

– Иногда мне кажется, что я начинаю забывать свое детство. В такие моменты мне очень сильно хочется его помнить. Наверно, потому что память не засыхает, как болячка. И потом не отпадает. На ее месте остается дырища, понимаешь? Черная такая. Бесформенная. – Я смотрел прямо перед собой.

– Почему ты забываешь детство? Ты хотел его забыть?

– Да не хотел я! Само как-то. Я не знаю. Иногда так страшно становится. Я даже дневник завел. Записываю все, что вспомню. Чтобы и дальше помнить. А может, даже напишу книгу. Ты, кстати, первый человек, которому я об этом говорю.

– Расскажи что-нибудь мне сейчас. Чтобы не забыть.

– Расскажу, но забуду. Это ты будешь помнить, не я.

– А ты спросишь однажды, и я перескажу тебе.

Я улыбнулся. Мария, Мария.

– Я лет через пять могу забыть. Иди потом ищи тебя.

Мария легко рассмеялась. Я ее отпускал, и она так просто уходила.

– Да. Получается, что я – не лучший банк памяти. Для тебя, – она отвела взгляд. – А ты расскажи просто так. – И она внимательно посмотрела на меня.

– Просто так. – я откинул голову и глянул на водосточную трубу дома через дорогу: она поплыла перед глазами, стала дрожать, как битое изображение на неисправном экране.

Я подумал о своих девяностых. В голову стала навязчиво лезть музыка тех времен.

– В тбилисской школе, в параллельном одиннадцатом классе учился парень, – начал я. – Неказистый такой, щуплый, виноватая улыбка, умные глаза. Он ходил на уроки с гитарой, а в промежутках спускался и играл в ближайшем подземном переходе Шевчука, Бутусова и прочих там непростых и неформатных. Пел плохо, но послушаешь и веришь.

– А вы дружили?

– Хм… Как сказать. У парня был очень узкий круг общения, ну, типа отщепенцы или перебежчики, такие, как я. И вот стоял иногда я рядом, пока он сбивчиво извлекал из-под струн «свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине»[19]. – Я хрипло пропел эту строчку, предательски не попадая в ноты, и последние слова подхватила Мария.

– Ты подпевал?

– Не подпевал. Не помню. Там и слушатели-то сомнительные были. Прохожие криво улыбались, ухватив сальными руками горячие чебуреки или пирожки. Кто-то сочувственно кивал, но старался не сбавлять шагу. И шел дальше. А знакомые ребята и подавно глаза закатывали.

– Ну и что с того?

– Вот и я теперь думаю: ну и что? Большинство обходило нас, мрачно отворачивая лица в сторону. Да и я, на то и перебежчик, иногда ловил себя на мысли, что рядом стоять. ну как-то не очень. После такого необходимо пойти и «очиститься»-надымить вместе со всеми в школьном туалете или развалиться на ступенях между этажами, лениво освобождая проход младшим школьникам.

Мария уложила голову на колени, которые обняла руками, и с неподдельным интересом слушала. Я был почти счастлив. Это такое счастье, которое сдувается на следующий же час. Но это будет через час.

– По шкале «крутости» парень с гитарой упирался в низшую точку, а парень, звонко бросающий на парту ключ-брелок от «бэхи», – в высшую. Два разных мира, две попытки самовыражения. И где-то посередине – я, под которым вот-вот провалится тонкий навесной мост.

– Перебежчик, – шепнула Мария и усмехнулась. – А ты часто вспоминаешь того парня из перехода у школы?

– Да. И его, и ключ-брелок, и плотный дым в школьном туалете, и шаткий навесной мост. И много чего еще…

Поднялся слабый ветерок, и к нашим ногам принесло обрывок газеты. Огромными заглавными буквами чернели слова: «Hohepunkt des Tages – den Tag zu vergessen»[20].

Глубокой ночью я оставил Марию на перекрестке у самого ее дома.

– У нас на Камчатке такие волны высокие. А температура воды ближе к зиме – не больше пяти градусов. Но пара-тройка серфингистов все равно ловят волну. Я, бывало, маленькой ходила на них смотреть. А это тебе, отщепенец, – и она показал мне жест «шака»[21]. – Шака, бра! – последнее, что сказала Мария, уходя в темноту и успев поймать глазами мой ответный жест.

Весь этот вечер мне казалось, что я никогда не умру.

Подремав в вязких, пустых вагонах эс-бана[22], прошагав по мокрым, пустым улицам, я вошел в темную пустую квартиру, и в моей голове истошно и хрипло заревела пожарная сирена, а горло перехватил удушливый спазм. Именно в этот час Йенса не стало на самом деле.

Берлин вообще – не совсем город. Это, скорее, ребенок, который смотрит наивно и с любопытством, почесывая при этом зад и щелкая подтяжками. А может и за хвост подвесить, и живот распороть. Тебе. Как дворовому коту. И после, забившись в угол, рыдать от своих открытий. А ты иди потом, зализывай раны, пока город снова втирается в доверие. К Берлину часто проникаешься то чувством теплоты, то ненависти – с завидным постоянством. И случается это порой в одном и том же месте, в похожую погоду. В похожие дни. Как будто место совсем ни при чем, а это все ты – такой непостоянный, с перебоями. Ты, перебирающий свои лица, и одно из них смотрит на дверь кладовки, а другое – изнутри навстречу. Это все ты.

Сквозняки

Я сидел на ступенях у самого домофона и гадал, которая из фамилий ее. Нашел две русские. Все равно, глупо звонить наугад. Вот и решил ждать, хотя опаздывал в редакцию. С другой стороны, мне было не по себе от мысли, что она сейчас выйдет и увидит меня. Мы же так не договаривались. Сам не люблю сюрпризов. В Грузии всегда были проблемы с пунктуальностью и обещаниями. И сюрпризами. Позвал, скажем, кого-то в гости, тебя уверили, что придут, – в назначенный день, в назначенный час. Ты ждешь,