Дом из парафина - Анаит Сагоян

– Радде. Мария Радде.

Я оглянулся на легкий скрип открываемой двери. Помню, была Радде.

– Четвертый этаж, значит?

– Точно.

– Получается, ты немка?

– Бог с тобой, да какая я немка! Ну то есть да – по фамилии немка. Репатриация и все дела… Но во мне немецкого как в пустыне воды. – И она присел рядом со мной на ступени. – Есть ведь в пустынях оазисы – вот и вся моя немецкая кровь в таком же количестве. А примешано немало еще.

– Мультикультурализм, получается?

– Я больше тебе скажу – транскультурализм. Эти деления, они скоро все уйдут в прошлое. Вот ты, к примеру, жил в Грузии, сам – этнический армянин, а всю жизнь говоришь по-русски. Все смешалось.

– Да, нас, русскоязычных, в Грузии почти не осталось. Так и не прижились, – махнул я рукой. – Вот я и уехал.

Мария вдруг совершенно серьезно посмотрела на меня.

– Утро понедельника. Ты снова хочешь пригласить меня напиться?

– О нет, нет! Я знаю, ты спешишь на работу. Да и я тоже. Я просто хотел…

– Постой! Дай я запомню тебя таким, до всех этих «просто хотел»! – И Мария на пару секунд смешно прищурилась, будто в видоискатель камеры смотрит. – А теперь можешь портить все.

– Так вот, – невозмутимо продолжил я. И сменил намеченный курс: – Я такие шашлыки готовить умею, просто улет.

– На костре?! Сам? Давай в выходные! А шампуры есть?

– Бинго! – я щелкнул пальцами. – Первая ошибка! Я нанизываю их на хвойные ветки.

– О Алекс, ты мой герой. – Мария потянулась ладонью к моей щеке. И, совсем как тогда Наташка, провела пальцами вниз к подбородку. Улыбается коварно, что-то таит, выжидает, когда я сломаюсь, растеряюсь.

– Чего? – спрашиваю осторожно.

– Да так.

А потом мы разъехались в разных направлениях-она на трамвае, а я – на эс-бане.

* * *

В выходные мы сели на велосипеды. Наши походные рюкзаки вместили вещей и припасов на неделю отпуска, хотя уезжали мы только до вечера. Я уложил кастрюлю с маринованным мясом на самое дно рюкзака, и мы покатили за город. Через полтора часа, уже расположившись на опушке густого леса, мы развели костер.

– Ты уверен, что здесь можно разжигать огонь?

– Почти, – заявил я и достал нож.

– Мои клиенты… – начала Мария, пока я обстругивал ветку. – Хотя, слишком сухое это слово, «клиенты». Так вот, многие очень верят в Бога. Они уповают на него. Видят в нем последнюю надежду. А лечение – оно как бы в придачу. Главное – вера. Во мне этой веры нет. Но, находясь в радиусе их боли, я тоже хочу верить, что не одним медицинским вмешательством мы живы.

– Многие вылечиваются?

– Это онкология, Алекс. Умирает большинство. А я. Я же – всего лишь переводчик. Просто хожу с ними по нужным инстанциям, перевожу им слова врачей, тексты в документах. Но я практически проживаю их жизни. Недавно мне сон снился: как будто я какой-то неправильный человек – попала под волну странного заражения и теперь проживу всю жизнь без побочных симптомов, но умру очень рано, когда все остальные только начнут вдыхать жизнь полной грудью. И знаешь, что я чувствовала во сне? Не смирение. Я ощущала обиду. А они все говорят только о смирении. Но я знаю: им всем на самом деле очень обидно.

– Общение с ними наверняка меняет людей.

– Даже не знаю. Я, может быть, и стала мягче. Кстати, я как-то помогала одной семье из Грузии. Все семьи в основном из стран восточной Европы. Люди приезжают в Германию с последней надеждой вылечиться.

– Я очень давно не бывал в Грузии. Но из того, что помню: аптеки в Тбилиси оформлены в футуристическом стиле – снаружи и изнутри. Честно. Не зашел в футуристическую аптеку за таблеточкой, рано попадешь на заросшее, раздолбанное кладбище.

– Довольно странные приоритеты.

– Но не все так плохо. На днях читал новости. Только послушай: «Мэр Тбилиси заверил жителей столицы в том, что мест на кладбищах хватит на всех». Нормально! Главное в этом деле – смирение, если судить по реакции народа. Смирение пешеходов – это, кстати, тоже одна из главных тамошних черт. Возьмем, к примеру, «зебры». По дорожным «зебрам» в Грузии нужно ступать или робко, когда все машины уже проехали, или заставлять их притормаживать выражением непреклонной ярости на лице.

– Это как? – рассмеялась Мария.

– А вот так, – и я зашипел, стиснув зубы, отчего Мария едва не опрокинула на себя чай из термоса. Я продолжил обстругивать ветки и уже спокойно добавил: – Ходят, однако, слухи, что «зебры» в Грузии – это массовая галлюцинация, от которой очень многие пешеходы уже излечились.

Когда стемнело, мы уже успели пропахнуть дымом, а костер медленно догорал. Мария укуталась в плед и долго молчала.

– Ты часто вспоминаешь о Грузии? – спрашивает наконец.

– В последние годы как-то особенно часто. И, кажется, с каждым днем все сильнее возникает потребность вспоминать.

– Почему?

– Как будто пришло время расставить все по полкам. И всех. Понимаешь, было много обид. А когда раны свежи, ко всему относишься остро. Можешь даже ненавидеть. А потом проходят годы, ты остываешь. Уже не так больно. Хотя уже и не так важно. – Я устало потянулся. Так ли не важно, спрашиваю сам себя. Бывает, вспомню свой двор, панельки, отца, и внутри как граблями по мне-земле проходят. И я подставляюсь, потому что по-другому не могу.

– Отец погиб, когда я еще училась в школе. Мы с мамой тяжело переживали его смерть. Но каждая по-своему. Я тогда решила улететь. Не могла оставаться. Понимаешь, там, куда ни глянь, океан, и везде его лодки. Он всем строил лодки. Даже доски нашим редким местным серфингистам сам мастерил! По всему побережью Беринга и на воде был его след. Его дух. Меня это мучило. Было очень больно. И мама меня отпустила.

– А просто так, значит, ты не собиралась оттуда уезжать?

– Мне этого всего не нужно, – Мария развела руки в стороны, подразумевая Германию. – Я всегда хотела жить у воды. Где-нибудь на севере, где почти никого. Остров Беринга был прекрасным местом для такой мечты. Я даже как-то папе об этом рассказала, и он обещал, что мы будем вместе рыбачить. Всю жизнь напролет. Меня это не то что не пугало, это было настоящей мечтой. Просто папа поставил условие, что я окончу школу, поступлю куда-нибудь на большой земле, выучусь. А