От фонаря - Владимир Аркадьевич Гандельсман

дворничиха своему. – Иди проспись!..

И не чихай – землетрясение, дом рухнет!»

И – через двор – товарке в верхнем этаже: «Спускайся, жарю

картошку, мясо свежее, Толян принес со скотобойни…»

Крутят Кобзона с Лещенко, скоро День Победы.

Весенний вечер, окна приотворены.

Звонок – на лестничной площадке Дарик —

круглолиц, с подвижными – вверх-вниз – бровями

и с поперечной – вширь – улыбкой,

с тюльпанами – «Тебе, жена великого поэта!».

Апельсины

рыжеют крупно в сетке, заходящее

косым лучом с площадки

светило, перерезав кухню и стол с клеенкой, гаснет.

«За наш успех!.. – и рюмку маханул. – На худсовете

играл вступление к „Медее“, королева…

Мы запускаемся… В прологе плач: „О, злы мои страданья. О!

О, смерть! Увы! О, злая смерть!“ – твой муж, король поэтов,

создаст шедевр – и воспарим во славе!

За наш успех!.. Не только плач, но и молитва.

На свете что милей семьи, где с мужем

живет жена согласно? Но Ясон, сей грязный

и кривоногий грек, их ложе

на ложе новое сменил и гонит прочь Медею

рыдающую. Плач: „Кто спас

тысячу кораблей, плывущих из Колхиды?“

Плач, молитва,

и жажда мести, даже дети

ей стали ненавистны… Все погибнут!

За наш успех!.. Мы приземлим трагедию,

пусть будет быт такой, как наши кухни,

немытые кастрюли, жратва, в корыте стирка…

Ясон приходит…»

Ночь. Таша спит. Ей снится

окно настежь. За окном пролетают

две диковинные длиннохвостые птицы.

Кто-то спрашивает ее как будто: «Что бы ты еще пожелала?»

Она отвечает молча:

«Хочу, чтобы они пролетели снова».

И они пролетают снова.

Таше мальчик читает Гумилева, за руку держит, читая.

О жирафе ль изысканном, о капитане в ботфортах?

Что за чудный мальчик, что за чудный вечер!

Ира с Ташей из гостей счастливых.

На свете что милей горящей лампы настольной?

В один из дней миф горький видит в книге «Мифы

Древней Греции» – орел похищает красавца-юношу Ганимеда.

Радость Зевсу и горе отцу, тоскующему по сыну.

Зевс отца одаряет золотой лозой виноградной и конями

и бессмертие дает Ганимеду. Но отец безутешен.

Таша листает книгу.

Вечер осени ранней.

То в магазине Ира продавщицей – салон «Красота» —

в голубых халатиках шелковых девушки за прилавком —

за витриной Невский проспект мелькает.

А пойдет за товаром в кладовку, грузчик прижимает и грубо шутит.

Если французские духи привезут «Клема», тащит домой

перепродать на десятку дороже.

Голубые, как шелковые халатики, «Клема» кубики.

Бедная, бедная Ира.

Едет в автобусе, засыпает, рот приоткрыт —

и на миг один – будущая старушка.

То полы моет в жилконторе.

Линолеумные рваные полы цвета грязно-салатного.

То осветитель она

в ДК Первой пятилетки —

благодать! – театр в лучах юпитеров ежевечерне.

О, пыльные лучи юпитеров!

Гений французской сцены,

с гастролями —

бог ты мой, что творится, студенты толпой

из Театрального.

Выходит после спектакля в фойе в немыслимом

черном бархатном пиджаке, взлетает на стол какой-то,

показывает, как надо дышать. Как дышать свободно.

И ладонь к груди прижимает.

Тут приходит уборщица с ведром и вонючей шваброй.

«Выметайтеся!» – кричит.

То камлает, теряя себя, уносясь куда-то.

Даже и не помнит, вернувшись, куда уносилась.

Огненные змеи в трубы домов влетают,

и хозяйки превращаются в черных кошек.

А иные ходят вокруг домов горящих —

и пожар сникает.

Колдуны удмуртские знают дело.

С телефонной трубкой снует из кухни в комнату

и обратно.

Таша над тетрадкой склоняется, слышит всхлипы.

Всхлипами Ира движется,

смехами, плачами, краткими самосознаниями,

движется набегами на пограничные государства ближних…

Женщина в кинескопе: «Двадцать лет, как мужа не стало…

Лишний у меня остался кусок жизни…» – двадцать лет

не на кого ей набежать.

Ира всхлипывает: «Явится за полночь, Ясон несносный…»

«Я всю жизнь на тебя положила!»

Ира превращается в белое куриное яйцо.

Как извлечь,

не повредив скорлупу?

Нельзя по-вре-дить скор-лу-пу

ни медленно, по слогам, нельзя, ни быстро и незаметно.

Разгерметизация ее убьет.

Во сне, не умеющем прерваться.

Или наяву? Схлопывается видение.

Вот лицо ее отделяется

и летает возле безликого тела,

искажаясь гримасами и заливаясь слезами,

и вопит ртом пластилиновым: ненавижу я ненавижу я

и всегда ненавидела ненавидела,

и взлетает плоское и, кружась, возвращается с другого бока,

мято-белое с просинью, вновь вопит голосом,

наизнанку вывернутым, голосом уже не земным —

исчадным.

Раскаленная злоба ее поджигает.

«Я всю жизнь на тебя положила!»

Во входных дверях оборачивается Таша,

смотрит долго в пустоту квартиры

и захлопывает дверь навеки.

Он прикрывает глаза – и все это промелькивает за секунду.

Сердце ослабевает, ослабевает и уходит.

И он слышит его последний, совершенно прощальный толчок.

Сначала останавливается сердце, потом соображение.

ОКТЯБРЬ

Последний раз мы виделись с Андреем в октябре 2003 года, в феврале следующего он умер, в худшем для жизни месяце года.

Я приехал на неделю из Н. в теплый и солнечный Петербург. В октябре? В октябре. Так здесь заповедано, в единственном городе, где я не турист, где улица – продолжение квартиры и где нет никаких достопримечательностей.

Какие музеи, если я родился во Владимирском соборе и меня, по слухам, крестил Пьетро Трезини? Тогда это была фабрика «Ленмашучет». Мама шла мимо, начались преждевременные схватки, приехала «скорая», и роды приняли прямо там, в раздевалке.

Там же, на углу Колокольной и Владимирского, я жил с Марией.

Мы зацепились с Андреем около Кузнечного рынка, где в любую погоду сидят бабки с разным барахлом, цветами или зеленью, в зависимости от сезона, зацепились рассеянно и бесцельно, из привычного праздного любопытства, праздного настолько, что оно толком и не видит то, что видит.

Медленно пролетел диалог двух торговок:

– Они на свадьбу заказали цыган.

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Цыган зачем?

– С тобой невозможно разговаривать. Ничего не соображаешь. Для веселья.

– Почему ничего не соображаю?

– Спрашиваешь, для чего цыган… Для веселья.

Андрей рассмеялся.

– Этим летом сижу у нотариуса в очереди. Секретарша спрашивает мужика: «Вы по какому вопросу?» – «Справка нужна. О нахождении в живых».

Около Музея-квартиры Достоевского завернули на бывшую Ямскую. Мимо бани, где лет двадцать назад Андрей ишачил вечерами или по выходным – помогал закупать пиво приятелю-банщику, прятать его на черной лестнице, собирать пустые бутылки и рано-рано утром закидывать ящики в грузовик. В тот год пиво в бане продавать и распивать запрещалось, тем живее шло дело…

Поход с папой в баню в детстве… «Потри-ка мне спинку!» Его коричневый