От фонаря - Владимир Аркадьевич Гандельсман

Каким-то подобием фойе будут медкабинет и осмотр, предваряющий начало учебного года, мурашки на предплечьях, обновленные, с запозданием на секунду узнаваемые лица девочек и мальчиков, загорелых, только что стриженных и, может быть, по-иному причесанных, с чуть изменившимися голосами, выдача новых учебников с их свежим типографским ароматом и неутолимое его вдыхание. В учебниках таится опасность, но такая дальняя, что только приятно щекочет из‐за обложек.

Успокоение наступит, когда все войдет в свою колею, но сопоставление с театром начнет хромать сразу после звонка, после грохотливого рассаживания по партам и премьерного захода в класс Зои Ивановны. Это не тот роскошный и отдохновенный покой в зрительном зале, но – установление ритма жизни, от тебя не зависящего и, стало быть, потихоньку убаюкивающего.

И все-таки театр, не желая сдаваться, то и дело будет встревать: фуражкой с блестящим черным козырьком, ерзающей на голове, препоясывающим ремнем на гимнастерке, шершавящей голую спину, когда задирается рубашка, воротничком, намокающим и грязнеющим от пота, – всей этой костюмерной и бутафорской чепухой, которую отторгает твое тело.

Да, проблема формы и содержания! Не зря так и называется: школьная форма, армейская форма… Плевать она хотела на твое драгоценное содержание, а дитя насквозь состоит из содержания, потому и не в силах оказать сопротивление, и только инстинкт тела подсказывает: что-то не так.

Забавно, как ребенок попадает в паутину социума, как протягиваются нити от одного к другому, и устанавливаются первые приязни, и настороженно маячат первые антипатии…

Затем у Леонида следовало отступление о пауках, ткущих вычурные паутины, чтобы заманить побольше насекомых в свои сети. О том, что немыслимые украшательства притягивают не только будущих жертв, но и варваров-разрушителей. И – самое поразительное – о том, что есть пауки-извращенцы, чьи роскошные ковры своими узорами и раскраской призваны отпугнуть тех, кто ими соблазнится.

(В подобных случаях Эдуард говорит: «А это зачем?»)

На следующий день он узнал, что Яша был вызван в ГБ и ночью покончил с собой, вскрыв вены.

Яша, как мне кажется, не только не мог представить себе унижения допросом, но и опасался своего поведения, зная, что оно может быть непредсказуемым, если тебя бьют и пытают.

На военных сборах лейтенантов запаса возили на полигон. Учили стрелять по мишеням. Из автомата и пистолета. Один вид оружия вызывал у Андрея Львовича ужас, что уж говорить о прицельной пальбе. Утешения он искал в прогулках по вечернему Кронштадту, с каждым вечером холодеющему, простеганному морским ветром и прощелканному падающими желудями. Остров – не материк, он, особенно если невелик, отзывается острым в животе чувством опасности и ненадежности – кажется, вот-вот сорвется с насеста и пустится в открытое море.

Но что до этого капитану Иванову? Он попадался Андрею навстречу, и в его нетвердом шаге упоительно поддавшего человека, в котором военно-морская выправка неумолимо и тайно от него изнашивалась, но не износилась, как ни странно, выкаблучивалась неколебимая уверенность в том, что все пребудет в лучшем виде, а его райское возвращение домой планирует (планирует!) быть вечным, как и сам дом в своем услужливом уюте. Вечным. И даже чуть дольшим, блять.

Готовься к походу,

пусть запахом йода

ударит с холодной волны,

ударит с холодной, зеленой,

и ливень нам явит наклонный,

классический профиль войны.

Здесь что-то нечисто,

здесь будет убийство,

так много цветов на плацу,

так много цветов и военных,

и на море волн белопенных,

что женщине слезы к лицу.

Внезапной гуашью

военного марша

расчерчена воздуха ширь,

распорота воздуха ширма,

как легкие выкриком «Смир-р-но!».

Вольно вам орать, командир.

Не к нам ли, взгляните,

протянуты нити,

еще оборвутся они,

еще оборвутся от крика,

и ясность Господнего лика

затмится – а что мы одни?

Субботним вечером на исходе того сентября – Андрей Львович пребывал в увольнении в Питере – Андрей, Дмитрий и Леонид пришвартовались к ресторану «Приморский» возле Елагина моста. Дмитрий опоздал и сразу сделал комплимент Леониду.

– У тебя сегодня галстук аделаидина цвета. Тебе к лицу.

– Думал, ты будешь с Аграфеной, старался. – Леонид был мрачен и подыграл неохотно. Он винил себя за то, что не откликнулся на Яшин звонок, и сейчас смотрел в окно, в котором закат безуспешно пытался конкретизировать свое лицо.

Дым всегда поддразнивал. Даже в беседе с друзьями он не столько откровенничал, сколько провоцировал, и они это прекрасно знали. Особенно когда речь заходила о политике. Тем не менее Андрей клевал наживку и откликался на провокации вроде бы всерьез и с нервным воодушевлением.

Как вторила за «оттепельной» Ахматовой золотая молодежь, перевалив за тридцать к началу 90‐х (мои герои на десяток лет старше), брежневские времена были вегетарианские. (Так, вероятно, и думал замученный тюрьмами в эти годы Анатолий Марченко.) Они отказывались от пафоса – любого: про– или антисоветского, – они хотели делать дело и предлагали свои интеллектуальные услуги нарождавшимся высоколобым изданиям. Буквально за углом их ждало ненавистное им сотрудничество с гламурными журналами и прельстительно увесистые гонорары от свободных и просвещенных олигархов, а к началу нулевых, за другим углом, – ясное понимание, что никаких независимых олигархов нет и, значит, понятно, кто твой работодатель. За третьим углом – честное отчаяние «на местах» или эмиграция из России одних либо продажность и обыденно-повальное превращение золотой молодежи в позолоченную, а затем и золотушную буржуазию – других.

Оставалось какое-то количество отчаянных храбрецов…

Есть они и поныне.

Разговор шел о политике. Андрей Львович, в душе страстный максималист, а сейчас вдобавок разгоряченный водочкой, сказал:

– Ты человек страха, потому – страхолюдина. Тот, кто не был уничтожен до 53‐го года, дрожал. Не на дрожжах всходило тесто будущих пирогов, на дрожи. «Мы не пироги» – такой плакат вывешивали обэриуты, и они ими не были. А мы во втором-третьем поколении – пироги, и конца этой кулинарии не видно. Философия даже тех, кто задумывается об избавлении от издевательств государства, проста: если я заплачý за свободу так называемой родины своей жизнью, то как я эту свободу увижу? Нет никакого смысла платить… По слову Гоголя, ты существователь, не человек…

– А ты?

– Конечно, я говорю прежде всего о себе… Ты знаешь, чем отличается Гоголь от Достоевского?

– Фамилией.

– Тем, что Гоголь не виноват.

– А Достоевский?