Мои семнадцать... - Леонид Александрович Александров

Павлик протянул к ней руки, она хлестнула по ним кулаками и пошла на него, торопливо отступающего, пошла слепо, страшно.

— Василиса, опомнись! — попыталась остановить ее Нюра и мигом ослепла: такую ярую затрещину закатила ей Василиса и даже не обернулась, не посмотрела — кому.

И пошло дело, покатилось…

Бабы кинулись между парнем и девушкой, сгоряча дали ему пинка: «Гони отсюда!», повисли на руках Василисы в тот самый момент, когда она хотела взметнуть над головой тяпку. Сильна оказалась — еле сладили с ней. Сладили и ужаснулись: ветхая, перепревшая гимнастерка ремками расползлась на ней…

— Нате, нате, жрите, жрите!!! — вопила Василиса и рвала в клочья остатки гимнастерки, потом одним махом разорвала и юбку, кинула кому-то в лицо: нате вам, таким хорошим, все мои потроха!

Тогда ее свалили с ног, прижали к земле: у деревенской бабы всему одно объяснение — «припадочная».

Оглянувшись, Нюра увидела рядом с собой Снигирева. Пожелтел, как мертвец, глаза выкатились.

— Ты бы лучше ушел отсюда, Василий! — Нюра мягко повела его в сторону. — Иди, пожалуйста, Василий, иди!

— Отпустите ее! — приказала она, вернувшись к свалке.

Василиса осталась лежать недвижимо, уставившись в небо немигающими глазами. Перепачканная землей с головы до ног, с выкатившимися белками глаз, она и вправду походила на припадочную, только что перенесшую очередной приступ.

Пошевелилась.

Села.

Встала.

Смахнула с бедер последнюю рвань.

И пошла.

Пошла вниз — к пруду.

Бабы переглянулись, посмотрели на Нюру, и она двинулась следом за Василисой.

7

Они искупались вместе, уселись рядышком на берегу.

Нельзя было сказать, зашло уже солнышко или еще собирается — закатную сторону неба отделял от пруда крутой косогор. Но сам пруд, смирный-смирный, с такой жадной готовностью вбирал в себя все краски неба и с такой великой щедростью отдавал их обратно миру, что здесь, у воды, было празднично светло — светлее, чем если бы прямо глядеть на само закатное солнце. Да оно, багровое, самодовольное, напыжившееся, как уходящий на покой чудотворец, и не светило ничуть. Просто это память человеческая. Солнце, солнце…

А ведь и тогда солнце было… Было же, было, хоть и обкладываемое затяжными тучками! Когда Нюра от Василисы к Степану с поручением шла, когда купалась в послегрозовом пруду! Как давно это было! Тысячу лет назад!

Равномерно, навевая сонливость, шумела вода в затворе плотины. Над водой там и тут стояли столбики танцующей мошкары. Плескалась рыба — иногда так неожиданно и близко, громко, что подирал мороз по коже. Господи, как все рядом в природе!

Хриплым, чужим голосом Василиса вдруг спросила:

— Что, сержант, думаешь, утоплюсь?

— А и утопишься — никого не удивишь.

— Вон как… Резонно… Ах, как правильно ты всегда рассуждаешь! Как правильно всегда живешь! Скажи, это, наверное, очень трудно, а?.. Из таких, как ты, наверно, раньше и делали попы святых.

— Нашла святую!

— Святая, святая… А вот мне, грешнице, что прикажешь делать? — упрямо гнула свое Василиса. — Сжечь себя на костре? Или еще какую казнь придумать?

— Вот несет ее! Да плюнь ты на все!

— Плюнуть? — Василиса опрокинулась навзничь на вязкий илистый берег и опять запачкалась. — И так говорят, я давно уже наплевала на все, на что только можно наплевать.

— Ну-ка, ты! Вставай! Ишь, распустила нюни! — резко окрикнула Нюра и рывком поставила ее на ноги. Злая, готовая на все, обмыла, как малого ребенка, свою бывшую соперницу и пребольными шлепками по спине, по заднюшке вытолкала на плотину. — В чем теперь домой пойдешь?

— Нужен мне дом…

— Молчи! Надевай пока мою рубашку.

— Нужна мне твоя…

— Молчи, говорю! А то — вон она, крапива! Так нашпарю, так отделаю… Ну, пошли!

Нюра повела притихшую девушку вниз за плотину — к сторожке. Ключ нашла в условленном месте. В избушке было темно и глухо, как в погребе, пахло нежилым.

Положила Василису на топчан и укрыла ее, трясущуюся, с головой жестким, шумливым брезентовым плащом деда.

— С чего ты завелась сегодня, Василиса? Что с тобой?

— Ничего…

— Чего такого он тебе сказал?

— Ничего.

— Говори всю правду, Вася. Может, сумею помочь тебе.

— Не надо… Ничего не надо — мне уже ничем не поможешь.

— Вася, Василиса… Если виноват он, мы ему…

— Он не виноват. Он как все…

— Если ты сама виновата — возьми себя в руки, переломи свою гордость!

— Не надо, Нюра. Никто тут не виноват… Война разве…

Идти к себе домой Василиса отказалась наотрез. Выяснилось, у нее нет там ничего, решительно ничего — ни белья, ни платья. Все, что имела она до войны и оставила, уходя на фронт, было давным-давно изношено младшей сестренкой. Эта ее младшая сестренка перешла нынче в десятый класс, мать прочила ей, как раньше прочила Василисе, необыкновенное будущее, и они обе считали Василису величайшим семейным позором, истинным проклятием…

Так Василиса в тот вечер очутилась в Нюрином доме.

Она послушно легла в постель, но подняться к ужину отказалась. Мало того, перестала отвечать на какие бы то ни было вопросы, затихла.

А утром Василиса притворилась спящей — это чтобы к завтраку не вставать.

Ну и бог с тобой, отлеживайся…

— Мамка, а эта тетя болеет? — тихо, притянув к себе Нюру, спросила Зоянка после завтрака.

— Болеет, доченька. Болеет тетя.

— Как наша мама болела, да?

— Нет, нет, Зоянка! Ей только неможется! Она взяла и простыла… Понимаешь? Неосторожная такая тетя…

— Простыла? — облегченно повторила девчонка, до боли крепко стискивая Нюрину шею. — Как папка простывал?

— Ну, может, и не совсем так… Искупалась в пруду вечером, потная после работы… Полежит и встанет. А сейчас мы с тобой стиркой займемся, ладно? Ты мне поможешь, Зояна?

— Ага-а-а-а, мамка! Стираться бу-у-удем!

И уже в бане, во время стирки, спросила:

— А может, пропарить ее как следует?

— Что пропарить? — не поняла Нюра.

— Да тетю! Раз она простыла…

— Посмотрим, доченька… Со стиркой вот управимся…

8

Но им не дали управиться со стиркой. Нюру вызвали в правление «срочно-срочно».

Зашла она туда и на всякий случай поздоровалась. Ей никто не ответил. После солнечной улицы она не сразу разглядела лица присутствующих, а разглядев, усмехнулась. За столом сидела хмурая тройка: председатель, парторг, бригадир.

Нюра неторопливо оглядела стены, увешанные закопченными плакатами всех времен — были, кажется, и довоенные, — все ожидала ответного приветствия. Не дождалась и разочарованно сказала:

— Вот те на! Звали, а никого нет!

Повернулась и пошла.

Тройка всполошилась:

— Э! Э! Э! Эт-то что такое?! — были председателевы слова.

— Ан-на! — памятка парторга, иначе он и не называл ее.

— Нюра! Нюра! — бригадирово