Мои семнадцать... - Леонид Александрович Александров

свидания, дорогие! — Смирно, уважительно начала, но вдруг все заклокотало в ней: — А подумать, так пошли бы вы к черту! Сидят, правленские лоботрясы, прищелкивают: сто шестьдесят человеко-дней, две тысячи коно-дней! Хоть бы догадались почесать в затылках, сколько человеко-радостей губите! Ладно уж. Бывайте здоровы! Протирайте изредка лбы, чтобы не потускнели!

Выскочила на крыльцо, тут же вернулась обратно.

— Я, я разрешила людям отдыхать сегодня! Я, я заставляла робить баб несколько дней через силу, чтобы дать им один свободный день для домашних мук! Я! Я! Я!

Так и улеглось бы это все в простой бабий скандалишко, не подвернись под ногу… Нюра, уходя на этот раз, запнулась о стоящую в углу у дверей замызганную дощатую урну-плевательницу и через всю комнату пнула ее туда, где сидели эти трое.

Тр-рах! Та-та-та! Кх-х-х-х-бау-у-у!!!

Забыв об игре, мальчишки стягивались к крыльцу правления, в тополях еще шумели впередсмотрящие:

— Э-э-эй, бежи-и-им! В правлении деру-у-утца-а-а!

Большие, растопыренные мальчишечьи уши и их зоркие, все запоминающие глаза были нацелены на Нюру, жили горячим ожиданием.

С большим разгоном, взятым, наверное, для преодоления всей длины улицы до Нюриного дома, из дверей выскочил Яков Малов и, наткнувшись на нее самое, рассмеялся:

— Ха-хи! Ты тут? Вот отчубучила! Пойдем-ка обратно — зовут!

Нюра оглядела его отсутствующим взглядом, и только.

Вышли на крыльцо остальные, потоптались и замерли перед лицом улицы. Кроме мальчишек за происходящим следили, застыв неподалеку, две бабы с одной стороны и три с другой, высовывались, куда ни посмотри, из окон и калиток любопытствующие головы.

Привязанный к коновязи, зло перебирал ногами Самсон, шумел растрепанной в долгом ожидании сбруей и скособоченным, видавшим виды начальственным ходком. Вот еще одна лошаде-единица ни за что ни про что пропадает…

— Ладно, иди отдыхай, — тихо, почти шепотом сказал председатель и, чтобы не приключилось новой ошибки, уточнил: — Нюра, Анна или как тебя там… Не забудь только: завтра всей своей гвардией на силосование дикорастущих!

9

— Что, Нюра, попало? — посочувствовала первая же тройка баб. Но, видимо, в глазах, и лице Нюры было что-то такое, необычное, что заставило товарок наперебой вступить с предложениями:

— Да господи! Если уж на то пошло, так мы хоть сейчас пойдем куда надо!

— Нам что — зальем огонь в каменке…

— Запрем ребятишек…

— Велено отдыхать, — сказала Нюра, когда слово осталось только за нею. — Отдыхайте. Как следует.

— Какое тут отдыхать — десять рук бы бог дал! — и будто вихрем разогнало баб по домам — вмиг опустела улица.

Клава Бажина вышла из своих ворот навстречу Нюре с тугим пучком лука-пера в руке.

— Ну?

— Не нукай, не запрягла еще! — ответила Нюра и впервые за все это время улыбнулась. Вырвала из подружкиной руки два-три пера и с небывалой жадностью принялась жевать их. — Слушай, много еще дел-то?

— Ай, да глазыньки бы не глядели! — Клава хохотнула для вида и тоже зажевала. — Если все перебрать, так и недели не хватит. Наведу чистоту маломальскую, и то ладно. Ребятишкам что-нибудь вкусненькое сготовлю. За все лето!

— Слушай, Клава, я вот что думаю: Василия Снигирева мы забыли… Надо бы помочь ему? Уж больно угваздался он! А его ребятишки?.. Подговори Варьку, может, еще кого… А, Клава?

— Ладно нето. И вправду, глазынки бы на него не глядели! Не перевариваю я этих мужиков! Командовать только! А оставь одних в семье — не знают, как штаны свои удержать на пупе! На еще луку, ядреный нынче.

Постояли, пожевали, на прощание напомнили друг дружке:

— Ладно, еще сбежимся!

Время вызрело в полдень. Войдя в дом, Нюра в первую очередь скомандовала:

— Вставай, Василиса, пообедаем!

Девушка, не открывая глаз, мотнула головой.

— Что, так уж неохота жить?

Василиса открыла глаза и долго-долго смотрела Нюре в лицо.

— Все пропало, выходит?

Та столь же каменно промолчала. Нюра присела на краешек кровати, наклонилась, приникла лицом к холодному девичьему плечу.

— Слушай, Василиса… Не знаю, как ты там, а я повидала в своей жизни много… И скажу так. Пусть тебе в жизни счастья уже не видать, пусть. Но ты еще можешь дать счастье другому. А это для нас, баб, частенько одно и то же…

Василиса закрыла и открыла глаза — это была ее бессильная усмешка. Шепотом — на большее ее уже не хватало — спросила:

— Ну и что я должна сделать?

— Да господи, откуда я знаю! Подожди, переживи это дело! А там — ну, выйди замуж за первого попавшего, выбери самого разнесчастного, сколько их нынче! И сделай его счастливым.

Промолчала и после этого Василиса.

А близко к вечеру она встала. Сама. Оделась во все Нюрино, что у той нашлось на этот случай. И поужинала — за вчерашнее, позавтракала, пообедала — все в один присест.

Потом глухо сказала:

— Пойдем.

— Куда?

— К Васе. Снигиреву.

— З-зачем?

Они долго смотрели друг дружке в глаза, так долго, что Нюра в конце концов почувствовала себя странно, дико. Она даже головой тряхнула: уж не снится ли ей все это!

— Я в полном разуме, — сказала Василиса. — Я решилась.

— А если завтра раскаешься?

— Не бойся: мне хочется жить.

Нюра зло стукнула себе кулаком по лбу:

— И что только я натворила!

— Не казнись, Нюра. Я сама додумалась до этого, сама решила.

— Да нельзя же так — сгоряча!

— Почему же сгоряча? У меня же тут, — Василиса положила ладонь на левую грудь, — все выстыло.

Нюра посидела-покачалась с закрытыми глазами.

— Ладно. Посиди пока дома. Сбегаю кое-куда…

10

А вечером они пришли к Василию Снигиреву.

Как ни внезапен был для него приход гостей, он не оказался застигнутым врасплох. В избе было все вымыто, выскоблено, расставлено по местам, пахло доброй свежестью и еще чем-то вкусным, праздничным. Хорошо поработали Клава с Варей!

И сам хозяин был подстрижен, выбрит до зеркальной синевы, одет во все чистое. С него еще не сошел жаркий банный румянец, и выглядел он неузнаваемо молодо. Только прежняя усталая усмешка малость суживала ему глаза, но — удивительно! — теперь она была не в порчу: Василий казался этаким себе на уме мужиком.

Отмыты, приобихожены были и дети.

— Проходите, проходите, гости дорогие, проходите к столу! — бодро распоряжался Василий. Чувствовалось, как он рад, что гости заявились не вчера, когда у него в избе были грязь и запустение, и не завтра, когда у него опять будет то же самое, а заявились именно сегодня, когда у него чистота и порядок, когда у него — худо-бедно — найдется чем угостить их, дорогих ему гостей.

Начались неизбежные на первых порах разговоры о том о сем — обо всем помаленьку.

Тем временем пришли