Мои семнадцать... - Леонид Александрович Александров

Нюра встала неподалеку от стола, прислонившись к перегородке и чуть понурившись, чтобы не встречаться с липкими взглядами Малова, который, ясно же, говорил для нее одной и был глух ко всему постороннему, как глухарь на току. «Ведь знает, чувствует, что помешал всем, — думала Нюра, прислушиваясь к его трепотне краем уха, — а вот остановиться не может — пыжится, пыжится, себя как можно дороже продать старается, будто он один и достоин внимания. Надо же, как быстро портится человек! Или таким он и был всегда?»

— Ну что, товарищ Метеор? — вдруг переменил голос Яков и рывками заскользил по лавке к Василисе. — Давай-ка лучше закурим с тобой, как бывало на фронте! Уж с тобой-то мы найдем общий язык: фронтовик фронтовика поймет издалека!

Василиса не шелохнулась, осталась сидеть прямая, отсутствующая, хотя по прищуру ее глаз было видно, что ей с трудом удается не подрезать нахала под корень.

— У тебя вроде еще легкий табачок водится! — толкнул ее локтем Малов. — Разворачивай!

— Не курю. Бросила.

— Хо! — удивился Малов и добрую минутку посидел с разинутым ртом. — То-то, я гляжу, военную форму закинула к чертовой бабушке!

— Не кричи. Глухих нет, — не повышая голоса, но очень четко выговорила Василиса. — Да и дети здесь. По этой же причине прошу не курить тут.

Яков медленно скривил губы.

Клава оглянулась на Нюру.

Нюра оттолкнулась от перегородки и врастяжку, будто бы перебарывая позевоту, сказала:

— Ну, ладно. Мне домой пора. Семьища там ждет…

— Нюра! Да ты что! — выбежал из-за перегородки хозяин. — Куда ты?! Вот те на!

Нюра повернулась к нему и подмигнула. Совсем растерялся мужик:

— Да уж не знаю, прямо… Нехорошо получается…

— Ничего, ничего, Василь Васильч! — подбадривала его Нюра, снова и снова подмигивая. — Как следует мы осенью гульнем! Так гульнем, что…

— Да ведь… это… — Ничего не сообразивший Снигирев вертел перед лицом перепачканные в саже и керосине руки и не знал, что сказать, как поступить. — Клава… Василиса! Да хоть бы на дорожку ей, что ли…

— Ну, два Василия, две милые души, — неожиданно расчувствовалась Нюра с рюмкой в руке, — жить вам поживать да добра наживать! Живите в мире и согласии, в любви и счастье!

Выпила, низко поклонилась и вышла. Из сенок услышала:

— Не пойму, что у вас тут творится! — хохотнул Малов.

— Свадьба, сказано же тебе! — отрезала Клава.

Нюрин расчет оправдался. Не успела она выйти за ворота и спрятаться за угол палисадника, как по двору чуть ли не бегом протопал Малов, с размаху громко захлопнул за собой калитку и выбежал на дорогу. Посмотрел в ту сторону, куда бы могла пойти Нюра, вздумай она идти улицей, не увидел ее и припустил вниз по переулку — к речке, к темным ольховым зарослям.

«Ишь, как нарезает!» — усмехнулась Нюра. И тут же ей стало немножко жалко Малова, стало чуточку грустно.

Еще кто-то вышел на улицу, осторожно скрипнув калиткой. Нюра крадучись выглянула из-за угла и увидела Варю Токманцеву, зорко осматривающуюся по сторонам. В ольховнике еще слышались шаги Малова. Нюра осталась стоять за углом.

— Господи! Ни стыда ни совести! — сказала себе вполголоса Варя. Нюра поняла, к чему это она говорит…

Но Яков вернулся с реки один, запыхавшийся, ярый.

— Куда ваша Нюрка подевалась?! — спросил он, наткнувшись на Варю. Та промолчала, Яков хохотнул:

— Ты что, меня ждешь?

— Была нужда!

— Ну, раз была, значит, и сейчас есть!

Послышалась возня, звуки все слабеющих шлепков и громкого поцелуя. Все свершалось как по давно написанным нотам…

Нюра пошла потихоньку вдоль забора в обратную сторону, чтобы перейти речку в другом месте.

12

Тихим и в меру жарким днем, какие выпадают на конец августа, Нюра по пути с поля домой спустилась на пруд.

И сторожка, и мельница оказались на замке. Как всегда в эту пору, дед Степан бывал здесь больше по ночам — за сторожа.

В небе стояли белоснежные облака, пруд сиял, дышал в лицо мягкой свежестью, а солнце ласково, прощальным летним теплом прогревало спину, и ощущать все это вместе было как-то особенно радостно и грустно.

Нюра села над водосбросом и под ровный шум падающей воды забылась.

— Товарищ! Вы что здесь делаете?! — одернул вдруг ее чей-то резкий голос. Она вскочила, как подброшенная, навстречу заливистому хохоту и долго не могла понять, кто это так здорово подшутил над нею.

А была это Василиса. Вася Метеор. Загорелая дочерна, в легком открытом сарафанчике, пополневшая и — возмужавшая, что ли, — так непохожая на себя, июньскую. С нею была ее падчерица — Зинка. Она тоже сильно, почти неузнаваемо изменилась. И выросла она, конечно, но главное было все-таки в другом — повеселела девчонка.

— Вот душегуб-то где! — деланно хмуро усмехнулась Нюра. — А если бы с перепугу свалилась в воду и утонула?

Василиса залилась еще пуще, Зинка вторила ей мелкой дробью, от смущения прикрываясь ладошкой.

— Как же! Утопишь тебя! Да и не завязался еще желудь, из которого бы пророс дуб для дубинки по твою голову!

Обнялись, расцеловались.

— Ну, как вы живете там, бурундуки полосатые?

— Да что нам делается? Нагуливаем жир!

Сразу после того памятного дня шальной свадьбы Василий Снигирев пошел в пастухи. С лета колхозный молодняк перегоняли на далекие отгонные пастбища, и теперь Снигиревы жили там всей семьей, наведывались в село только изредка — при нужде. Вот и сейчас женская половина семьи подвигалась в село.

— Пополнение не ожидается? — с намеком спросила Нюра.

— А у нас давно все дома и никого больше не надо! — весело ответила Василиса, но Нюра, хорошо знавшая подругу, услышала в ее голосе и тревогу. — Зина, доченька, иди потихоньку, я догоню тебя, вот только поговорю малость с тетей Нюрой.

— Мама, а можно я в лодочке посижу?

— Посиди, только не раскачивай ее — перевернешься.

Оставшись наедине друг с дружкой, они отчего-то вдруг смутились и надолго замолчали.

— Что, может, искупаемся, как бывало когда-то? — предложила с хитрой улыбкой Василиса и, не дожидаясь ответа, крикнула дочери: — Зи-ина-а-а! Купаться хочешь?

— Ой, хочу, хочу-у-у, мам!

Василиса завела дочь на отмель, где обычно купалась детвора, и вернулась к Нюре. Они разделись, сели на вязкий, илистый берег и сунули ноги в воду.

— Помнишь, Нюра, я говорила: у меня тут все выстыло. Это и правда так было. Может, хуже еще… И вот ты сказала: устрой кому-нибудь счастье… Стыдно даже признаться себе, что я тогда подумала… Ну, считай, это для меня тогда была просто соломинка… А теперь вот…

Василиса наклонилась к