Дыхание озера - Мэрилин Робинсон

лопат, так давно стоявших вдоль стены, что проржавели кончики лезвий. Я остановилась у дверей и смотрела, как тетя бросает землю в тлеющие угли: одна лопата – и огромное облако искр и света взметнулось в воздух. Сильви была вся залита светом, и позади нее из‑за деревьев выскакивали тени. Еще несколько лопат земли – и огоньков взлетает уже меньше, а свет вокруг тети потускнел. Еще полная лопата – и Сильви вместе с садом погасли. Я села на ступеньку у дверей тетиной комнаты. Сильви не шевелилась. Я не слышала ни шороха и гадала, долго ли она будет оставаться неподвижной. Мне показалось, что темнота способна вернуть ее в прежнее состояние, что Сильви снова исчезнет, дабы продлить мое обучение – или свое. Но потом она воткнула лопату в землю. До меня донесся скрип металла, когда штык вошел в грунт, а потом я услышала, как тетя вытирает руки о юбку – этот жест всегда означал завершение какого‑то целенаправленного действия. Она подошла к ступеньке, на которой сидела я. Поскольку луна была по другую сторону дома, я оставалась в тени. На случай, если тетя меня не заметит, я сдвинулась в сторону от края ступеньки. Ее плащ едва не коснулся меня. Я услышала, как Сильви прошла на кухню и зовет: «Рути! Рути!», а потом услышала ее шаги на лестнице и побежала в сад, где могла как следует спрятаться, если она вздумает выглянуть в окно. И зачем я побежала в сад и присела в тени, зажав ладонью рот, чтобы сдержать оглушительный звук дыхания? Я слышала, как Сильви кричит «Рути! Рути! Рути!» по всему дому, включая по пути свет в каждой комнате. Потом она снова вышла на крылечко и позвала: «Рути!» – громким, душевным, но осуждающим шепотом. Разумеется, она не могла броситься выкликать меня по садам и полям посреди ночи: тогда об этом узнает весь Фингербоун. Из горла у меня вырвался тонкий сдавленный смешок, и я была не в силах его сдержать. Сильви тоже рассмеялась.

– Иди домой, – позвала она. – Здесь тепло. Я дам тебе чего‑нибудь вкусного.

Я шаг за шагом пятилась среди деревьев, а она следовала за мной. Должно быть, она слышала мои шаги или шум дыхания, потому что, куда бы я ни пошла, тетя не отставала.

– Иди домой, там тепло.

Дом, в котором были освещены все окна до единого, был хорошо виден из сада. Он казался огромным, чуждым и сдержанным, словно корабль на якоре – невероятная находка в саду. Я не могла себе представить, как вхожу в него. Однажды юная девушка гуляла по ночному саду. Она подошла к дому, которого прежде не видела, освещенному так, что в каждом окне виднелись интересные узоры и чудесные удобства. Дверь была открыта, и девушка вошла. Одна из тех печальных историй. Ее волосы, черные, как небо, и такие длинные, что стелились за ней по земле, словно ветер в траве… Ее пальцы, черные, как небо, и такие тонкие и длинные, что от их прикосновения веяло холодом, как от капель дождя… Ее шаг, такой беззвучный, что люди удивлялись, когда им хотя бы казалось, что они его слышат… Яркий свет превратил ее в смертное дитя. И когда она стояла у освещенного окна, она обнаружила, что мир вокруг нее исчез, исчез сад, исчезли ее мать, и бабушка, и тетки. Словно жена Ноя на десятую или пятнадцатую ночь ливня, она стояла у окна и понимала, что мир погиб. И те, кто остался снаружи, еле узнавали ее – столь прискорбны были перемены, произошедшие в ней. Прежде она была соткана из воздуха, одета в наготу и укутана холодом, и сами ее кости были тонкими, как сосульки. Она блуждала по саду по собственному желанию, но могла прогуляться и по озеру, не вызвав возмущения на его поверхности, или подняться ввысь, словно теплый воздух. А теперь, потерянная для своего рода, она почти забудет близких, и будет питать грубой пищей свою грубую плоть, и будет почти счастлива.

Той ночью в саду я узнала важную вещь: если не сопротивляться холоду, а просто расслабиться и принять его, он перестанет доставлять неудобство. Я ощутила головокружительную свободу и энергию, как бывает во сне, когда вдруг обнаруживаешь, что с легкостью можешь летать, и удивляешься, почему тебе это раньше не приходило в голову. Мне открылись и другие вещи. Например, я была достаточно голодна, чтобы начать понимать, что голод тоже приносит удовольствие, и мне было уютно в темноте, и в целом я чувствовала, что постепенно разрываю оковы потребностей одну за другой. Но потом пришел шериф. Я услышала, как он стучит в дверь и кричит:

– Есть кто дома?

Спустя минуту Сильви быстрым шагом вышла из сада к боковой двери, но он обошел дом и увидел ее на ступеньках.

– Добрый вечер, миссис Фишер.

– Добрый вечер.

– У вас все в порядке? Я увидел, что везде горит свет.

– Все в порядке.

– С малышкой все хорошо?

– Да, хорошо.

– Спит?

– Да.

– При свете?

– Похоже на то.

– Обычно в вашем доме не бывает столько света в такой поздний час.

Молчание. Потом Сильви рассмеялась.

– Можно увидеть девочку?

– Что?

– Я могу повидать Рути?

– Нет.

– Она спит наверху?

– Да.

– Тогда вреда не будет, если я просто загляну в дверь.

– Она спит очень чутко и проснется.

– Я поднимусь в одних носках, мэм. Проблем не будет, обещаю.

Молчание.

– Где она, миссис Фишер?

– Где‑то в доме.

– Что ж, тогда я зайду и поздороваюсь с ней.

– Она не внутри, она на улице.

Шериф коснулся пальцем полей шляпы.

– Где?

– Наверное, где‑то в саду. Я ее искала.

– Вы не можете ее найти?

– Она прячется. Это вроде игры.

Я вышла из сада, подошла к ним и встала рядом с Сильви.

– Рути, – обратился ко мне шериф, – не хочешь переночевать сегодня у нас? Знаешь, у меня есть внуки. В доме много места. Жена будет рада компании. А то мне сейчас в Льюистон ехать. Там задержали мальчишку Крэншоу, которого мы разыскивали. Он машину угнал…

– Я хочу остаться здесь.

– Точно?

– Да.

Массивное тело шерифа перевалилось с ноги на ногу.

– Что ты делала в саду в такой холод без пальто? Да еще и посреди ночи. Завтра же в школу!

Я ничего не ответила.

– Поедем со мной.

– Нет!

– Пойми, мы хорошие люди. Моя жена отлично готовит, уж поверь. У нас дома есть яблочный пирог, Рути. Лучший в мире! Честно!

– Нет.

– Нет, спасибо, – поправила меня Сильви.

– Нет, спасибо.