Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

Однако на сей раз у нее было в Лондоне важное дело: принимать у себя Гризельду Грантли и по возможности удерживать сына в ее обществе. План кампании был таков: миссис Грантли и архидьякон первыми приедут в Лондон на месяц и привезут Гризельду, затем вернутся в Пламстед, а Гризельда перейдет под крыло леди Лофтон. План этот устраивал леди Лофтон не во всем, поскольку миссис Грантли не так решительно избегала Хартлтопов, как требовал семейный пакт. Впрочем, миссис Грантли могла бы в свое оправдание напомнить, что лорд Лофтон не спешит делать предложение, а значит, положительно необходима вторая тетива для лука, раз уж первая так ненадежна. Неужто миссис Грантли что-то прослышала о злополучной платонической дружбе с Люси Робартс?

В конце марта от миссис Грантли пришло письмо, которое значительно усилило и беспокойство леди Лофтон, и желание поскорее заполучить Гризельду под свое крыло. После несущественных сообщений о лондонском свете вообще и о круге Лофтон – Грантли в частности, миссис Грантли перешла к доверительному разговору о дочери.

«Бесполезно было бы отрицать, – писала архидьяконша с материнской гордостью и материнским смирением, – что она пользуется большим успехом. Приглашают ее куда чаще, чем я могу ее вывозить, и в такие дома, куда я по своей воле бы не поехала. Я не могла отказать ей в поездке на первый бал леди Хартлтоп, потому что ничего равного в нынешнем сезоне не будет, а гостя у вас, дорогая леди Лофтон, она, разумеется, не сможет у них бывать. Я бы сама у них не бывала, касайся дело только меня. Был, разумеется, герцог, и мне подумалось, что при таком стечении гостей леди Хартлтоп могла бы вести себя более осмотрительно. Совершенно очевидно, что лорд Дубелло очарован Гризельдой куда сильнее, чем мне хотелось бы. Милая девочка настолько благоразумна, что вряд ли это вскружит ей голову, однако многие ли девушки устояли бы перед чувствами такого человека? Маркиз, как вы знаете, совсем плох, и, говорят, с начала строительного бума ланкаширская собственность приносит двести тысяч годовых! Я не думаю, что лорд Дубелло вел с ней какие-нибудь разговоры; у меня сложилось впечатление, что он вообще по большей части молчит. Однако он постоянно приглашает ее танцевать и весь как на иголках, когда она танцует с кем-нибудь другим. Даже неловко были видеть его третьего дня у мисс Данстейбл, когда Гризельда танцевала с нашим общим знакомым. Однако в тот вечер она впрямь была очень хороша, и я редко вижу ее такой оживленной!»

Все это и еще много подобного в том же письме подстегивало желание леди Лофтон поскорее уехать в Лондон. Под ее крылом Гризельда точно не увидит больше мишурного величия леди Хартлтоп! И леди Лофтон удивляло, как миссис Грантли вообще повезла дочь в такой дом. Весь свет знал про леди Хартлтоп всё. Всем было известно, что ее дом – почти единственный в Лондоне, где герцога Омниума можно видеть постоянно. Сама леди Лофтон уж скорее бы повезла молоденькую девушку в Гатерумский замок, поэтому довольно сильно рассердилась на свою приятельницу миссис Грантли. Она не подумала, что письмо написано с целью вызвать именно эти чувства и побудить ее к действию. В такого рода делах миссис Грантли была искуснее своей приятельницы. Она предпочла бы союз Лофтон – Грантли, поскольку не считала, что деньги – это всё. Однако и союз Грантли – Хартлтоп в качестве второй тетивы для лука был тоже неплох.

Ответ леди Лофтон был самый душевный. Она радовалась, что Гризельда хорошо проводит время, намекала, что лорд Дубелло – непроходимый тупица, а репутация его матери, мягко выражаясь, оставляет желать лучшего, добавляла, что обстоятельства вынуждают ее приехать в Лондон за четыре дня до намеченного срока, и выражала надежду, что милая Гризельда сразу переселится к ней. Лорд Лофтон, писала она, хоть и не остановится на Брютон-стрит (то есть в лондонском доме матушки), обещал проводить там все время, свободное от парламентских обязанностей.

Ах, леди Лофтон, леди Лофтон! Не подумалось ли вам, что, добавляя эти слова, вы покривили душой? Разве вы не сказали сыну матерински ласково: «Людвиг, ты ведь будешь заглядывать к нам на Брютон-стрит? У меня остановится Гризельда Грантли, и мы не позволим ей скучать, верно?» И разве сын не бросил: «Конечно, конечно» – и не вышел из комнаты довольно невежливо? Прозвучало ли между вами хоть слово о его парламентских обязанностях? Ах, леди Лофтон, разве вы не солгали своей приятельнице?

Мы всё более строго требуем правдивости от детей, даже чересчур строго, если вспомнить, что в десять, двенадцать, четырнадцать лет нравственное чувство еще только формируется. Однако я не слышал, чтобы мы применяли такие требования к себе, взрослым. Упаси Бог подумать, будто я защищаю детскую ложь; однако детям она простительнее, чем родителям. Этот маленький обман относился к разряду лжи, которую обычно считают извинимой, по крайней мере для взрослых, и все-таки леди Лофтон была бы чуть ближе к совершенству, если бы держалась истины. Вообразите школьника, который пишет домой, что однокашник обещался приехать к нему на каникулы, хотя тот ничего подобного не обещал, – как сурово порицали бы первого мальчика его наставники!

Разговор между леди Лофтон и ее сыном – тот самый, в котором не прозвучало ни слова о парламентских обязанностях его милости, – произошел накануне его отъезда в Лондон. По этому случаю он был в дурном расположении духа и менее обычного ласков с матерью. Он вышел из комнаты, когда она заговорила про Гризельду Грантли, а вечером, когда матушка вновь неосторожно упомянула красоту Гризельды, заметил, что она «звезд с неба не хватает».

– Если бы она хватала звезды с неба, – с обидой проговорила леди Лофтон, – я не пригласила бы ее в свой лондонский дом. Я знаю, каких девушек ты имеешь в виду: они не закрывают рта и всегда говорят либо очень громко, либо шепотом. Я таких не люблю, да и ты, думаю, не питаешь к ним душевной склонности.

– Ну, насчет душевной склонности – это разговор особый.

– Гризельда Грантли – молодая дама, которую я рада принимать у себя в городе. И мне, и Юстине будет с ней очень хорошо.

– Вот именно, – ответил он, – для Юстины она подходит как нельзя лучше.

Это было довольно жестоко со стороны