С четырех сторон - Шрикришна Аланахалли

не воротишь. Но мы отстроим его заново. Дом сожгли пришлые люди. Их нельзя было остановить. Они явились с оружием в руках. Мы ничего не могли с ними поделать. — Бханудас помолчал, проверяя, какое впечатление производят его слова на отца, и затем продолжил: — Или даже можешь обвинить нас в трусости, сказать, что мы вели себя, как женщины. Говори что хочешь. Но ведь мы можем возместить тот ущерб, который тебе нанесен. Зачем тебе переживать о сгоревшем доме? Да я сам построю для тебя дом вдвое больше того, прежнего. Вот, перед всеми обещаю! Верно, Тукдев?

— Еще бы не верно! — подхватил Тукдев, жестикулируя обеими руками. — Что уж тут такого трудного? Повозки у нас есть, волы есть. На моей земле полно деревьев. Я сам берусь отстроить твой дом.

Покачав головой, отец ответил им:

— Разве вы не помогали мне раньше? Я и не сомневаюсь, что вам было бы нетрудно выстроить дом заново.

— Почему же тогда ты хочешь уехать? — спросил старик Вишнудас, золотых дел мастер.

— Потому что меня пригласил к себе мой сын.

— И ты забираешь с собой все свое имущество?

Отец ответил не сразу.

— Сказать по правде, — помолчав, вымолвил он, — не очень-то приятно стало жить у нас в деревне. У меня нет охоты оставаться тут.

Как ни уговаривали они отца, он не переменил своего решения. Огорченные, они наконец встали. Бханудас на прощание сказал:

— Мы по-прежнему не хотим, чтобы ты уехал отсюда. Лучше бы тебе остаться. Но решать, конечно, тебе.

— Я очень рад был услышать это, — ответил отец. — Сохраняйте любовь ко мне — это все, что мне надо. Ни о чем другом я не прошу бога.

В путь тронулись перед рассветом, когда в темноте были еще неразличимы лица людей. И все-таки вокруг нашей повозки собрались десятки провожающих: и брахманов, и людей других каст. Перед переездом через речку отец сказал:

— Ну что ж, до свидания, друзья. Всего вам хорошего. Вам надо возвращаться.

Вскоре толпа провожающих повернула обратно. Отец влез в повозку, в которой уже сидели мать и Дину. Мы с Рамчандрой шли сзади.

Небо посветлело. Показался храм Хандобы у деревенской околицы. Хандоба — наше семейное божество. Мать молитвенно сложила ладони. То же сделал и отец. Затем, собравшись с духом, он сказал вознице:

— Ну, теперь погоняй волов. Поехали быстрей.

Сакхарам, Есвара и еще кое-кто продолжали идти за повозкой. Когда повозка покатилась скорей, они побежали.

— Иди домой, Сакхарам-баба! — крикнул отец.

— Скажи нам, богом Хандобой заклинаю тебя, скажи нам правду: ты уезжаешь из деревни насовсем?

— Я могу честно признаться: мне хотелось бы уехать насовсем, — отвечал отец, перегнувшись через край повозки. — Вот только смогу ли я это сделать? Деревня еще не пропала из виду, а во мне уже душа перевернулась. Всю свою жизнь я скитался по свету, а на старости лет все-таки вернулся домой. Нет, я умру только здесь!

ЧЕРЕЗ ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Отец умер 13 ноября 1948 года в Бомбее. Мать пережила его на несколько месяцев.

Наш дом отстроен — правда, до прежнего ему далеко. На мизерную ссуду удалось построить лишь маленькую хибару, крытую жестью. В ней живут Рамчандра с семьей и Дину. Рамчандра учит детей в деревенской школе. Он постоянно носит рубаху и шапочку из домотканой материи и слывет активным работником партии Индийский национальный конгресс. Дину так и не получил высшего образования. По закону о землевладении, мы должны сами обрабатывать свою землю. Этим и занимается Дину. На прошлых выборах в панчаят он выставил свою кандидатуру, но не был избран. Даже потерял свой денежный залог. Он был единственным кандидатом-брахманом.

Ни один из восьми сожженных домов так и не был отстроен в прежнем размере. Рамукека уехал из деревни — он открыл лавку канцелярских принадлежностей в районном центре.

У Ешванты теперь нет в Нандавади никого из близких. В течение каких-то трех лет он потерял отца, мать и брата. Дом он продал. Его купил адвокат Дхондопант. Вдова Анны с детьми живут в Пандхарпуре.

Дхондопант умер совсем недавно. Гопу продал ферму, землю и дома в Нандавади и отгрохал себе большое бунгало в Пуне. Сам он живет наверху, а в нижний этаж пускает жильцов.

Редко-редко езжу я теперь в нашу деревню. Мои дети считают своей родиной Пуну.

Гопинатх Моханти

МАТЬ ПЕМИ

Gopinath Mohanty

Identity

© Gopinath Mohanty, 1979

Перевод с английского М. Салганик

Редактор И. Клычкова

Деревня находилась в отдаленном уголке Ориссы, где земля испещрена болотами и изрезана целой сетью речек. Низину у морского берега каждый год затопляло, поэтому местность называлась Дхоя — залитая. В десяти милях от деревни за тремя речками и болотом проходила проселочная дорога. Ближе дорог не было.

Настал день выборов в Законодательное собрание штата и в парламент. В деревне размещался избирательный участок, и все, кто имел право голоса в этой деревне и еще в нескольких соседних, должны были сегодня прийти сюда.

Право голоса имела и мать Пеми. Как только рассвело, она встала и занялась собой. Рядом с ее домом был пруд. Мать Пеми сбегала к пруду, быстро окунулась и заспешила обратно, хотя обычно она подолгу плескалась в воде.

Дома она переоделась в сухое сари, а то, в котором купалась, повесила сушиться на балку под соломенной крышей. Сари повисло перед дверью как занавеска.

Дом ее был весь из глины. Она опустилась на глинобитный пол поближе к двери, где было светлее, открыла плетеную шкатулку, достала пакетик с рисом, освященным в храме Джаганнатха в Пури и высушенным потом на солнце. Женщина положила в рот рисинку, поднесла сложенные ладони ко лбу и склонилась к самому полу в немой молитве. Затем она сразу взялась за второй обряд, который неукоснительно совершала каждое утро после мытья, — нарисовала красный кружочек на лбу. Он означал, что женщина замужем и что муж ее жив. Кружок не только оповещал об этом мир, он еще и сулил ее мужу долгие годы жизни, счастье и благоденствие. Краска тоже хранилась в шкатулке, в крохотной деревянной коробочке. Мать Пеми вынула коробочку, открыла островерхую крышку и окунула палец в красный порошок. Глядясь в зеркальце, она поднесла палец ко лбу и прижала его точно посредине. Красный кружочек появился на лбу, как раннее солнце из тумана.

Из зеркала ей улыбнулось лицо сорокапятилетней женщины, всю жизнь прожившей в деревне. В нем не было ничего примечательного — обыкновенное лицо, какое можно увидеть